Черные птицы

Силовой меч мелькнул и обрушился на плечо противника, рассекая ему ключицу, — булькнула кровь, человек захлебнулся и осел на землю, а меч вырвался из его тела, описывая дугу, и понесся к другому телу, уже мертвому, хотя и не знающему об этом… Черная тень скользила между вражескими солдатами, разбрызгивая клочья мяса, срубая конечности и головы — и оставляя по себе только трупы и слабый отзвук гудения сервоприводов доспеха. Сделать доспех бесшумным пока не научилась даже Гвардия Ворона… — Феданн! — надрывался сержант в воксе. — Феданн, остановись! Они сдаются! Прекрати, Феданн, это приказ! «Они» еще не сдавались, но уже были близки к этому. Но Феданн не слышал голос сержанта в воксе, не видел, что далеко оторвался от товарищей, он забыл, что делает на этой планете, и видел перед собой только людей в громоздких силовых доспехах и серые, будто присыпанные пеплом, разрушенные здания. Сабатоны чавкали в кровавой грязи. Краски жизни будто выцвели, никакой надежды для него — и для этих людей — не осталось. Отчаяние овладело им, оба сердца десантника разрывались от горя. Все эти люди должны были умереть. Вокруг царила только смерть, и стаи черных птиц кружили над головой, высматривая мертвецов с открытыми глазами, чтобы их выклевать. За ним оставались тела, из которых все еще толчками выплескивались остатки крови — с разрубленными грудными клетками, со снесенными головами, с отрезанными конечностями. Чуть поодаль валялись другие, разорванные в клочья: те, до кого Феданн не достал силовым мечом, и пришлось пустить в ход болтер. — Чтоб тебя, — прошептал сержант и побежал за ним. Догнать Феданна удалось не сразу. Один из противников сумел оказать ему какое-никакое сопротивление и тем самым ненадолго задержать; может быть, решил продать свою жизнь подороже, но что он мог поделать с космодесантником? — Умри, — повторял Феданн, кромсая тело уже мертвого солдата. — Умри! Все умрем! — Феданн, — сержант ударил его так, что Феданн упал на колени в месиво из крови, мяса и грязи, пачкая черные наколенники. — Феданн, приди в себя! Мы победили! Мы торжествуем! Шлем свалился с головы Феданна, открывая странно белое, бескровное лицо и черные глаза, полные боли. Сержант содрогнулся. Он отлично помнил, что раньше эти глаза были зелеными. Пепельная слепота, мелькнуло в голове, так я и думал. — Какое там торжество, — прошептал Феданн и сник. — Впереди только гибель… *** Он очнулся в камере, но не видел ее стен. Вокруг беззвучно кружили черные птичьи силуэты. Невыносимый запах разлагающихся тел бил в ноздри. Все, кто пал здесь, были его братьями, резавшими друг другу глотки в братоубийственной войне… Феданн сморгнул: нет, вокруг ни поля боя, ни убитых, ни воронов — одни серые стены, пепельно-серый свет, на нем рубаха цвета пепла… — Брат, — послышался шепот из тени. — Так ты поймал Черную Метку? Я попробую тебе помочь, только не атакуй меня… Феданн по-прежнему сидел, повесив голову, но видение серой комнаты пропало. Он снова видел бесконечные поля мертвецов — заскорузлая кровь, кости, высовывающиеся из гниющего мяса, отслаивающаяся кожа на пальцах, впившихся в чужое горло. Теплая невидимая рука легла на его руку. Феданн напрягся. Пальцы переплелись с его пальцами. Это смерть пришла ко мне, подумал Феданн. Наконец-то. Чем скорее я умру, тем лучше. Минуты тянулись одна за другой. Вокруг было тихо-тихо — только кружили безмолвные птицы над головой в сером небе. Вторую руку Феданна тоже взяла и сжала невидимая рука. Он знал, что умирает. По щеке его покатилась слеза. Он горевал не о себе, а о том, что его братья, его примарх, все человечество — все скоро умрут, и он не сможет умереть, сражаясь. Лоб уперся во что-то мягкое. Гладкое. Нет, чуть колючее. Чья-то небритая щека. Едва ощутимое дыхание, такое же беззвучное, как взмахи птичьих крыльев, коснулось лица. Это водоворот отчаяния, думал Феданн, он затягивает всех — и меня, и моих братьев… и самого Корвуса он тоже затянет, никакой прыжковый ранец не поможет из него вырваться… Он почти чувствовал, как когтистая птичья лапа вспарывает ему грудь, раздирая кожу и сердце и ломая черный панцирь, а затем вырывает у него из груди основное сердце. Но у него оставалось еще дополнительное, и оно билось за двоих. За четыре сердца, — два своих, и два в теплой груди, к которой его кто-то прижимал. Широкая ладонь, мозолистая от постоянных упражнений с мечом, — такая же, как его собственная, — легла на волосы и осторожно их погладила. — Феданн, — шепот обжег ему висок, — брат. Все будет хорошо. Возвращайся. Пожалуйста. Невидимая темнота коснулась виска губами. Феданн закрыл глаза. Перед глазами снова встало поле боя, но уже не то, которое он видел в серых снах, — с мертвым серым небом, с черными птицами, с убивающими друг друга братьями. А то, на котором он сражался во время последнего приведения к Согласию, — где нещадно убивал солдат, уже готовых сдаться, и брат-сержант приказывал ему остановиться. Феданн встал. Стены камеры были выкрашены в бледно-голубой цвет, единственный люмен под потолком освещал ее тусклым желтоватым сиянием. На нем были обычные черные тренировочные штаны и рубаха. Серость исчезла, и он снова припомнил, что натворил. Горячий стыд и раскаяние обожгли грудь. Он хотел сказать, что больше так не будет, что исправился, что выздоровел, что не надо отправлять его в Моритат… Но в камере никого не было. Гнетущая усталость и отчаяние развеялись, как стая призрачных воронов. Феданн постучал в дверь. У него оставалось немного времени, чтобы обдумать, что сказать брату-сержанту. И даже пара секунд, чтобы потешить самолюбие глупой мыслью — ведь это его яростная выходка окончательно заставила солдат того мира сложить оружие.