Опрометчиво, наивно и глупо.

Они капали, капали, капали на чужое лицо, его руки бесчувственно гладили щеку, притворяясь, что хотят успокоить. Ложь, ложь, ложь. Но красивая. Базил красивый тоже. И пальцы его изящны, и движения плавны, и по виду не скажешь ведь, какие мерзости еще ему могут нравиться. Они раньше были близки. Непозволительно близки. Зарывались в одеяла, одаривали друг-друга тысячами касаний, до конца не понимая даже хочет ли того другой. И эту вредную, безусловно вредную привычку решили пронести сквозь года. Только теперь у них есть иерархия. Санни определенно сдал в позициях немного назад. Они не помнят даже тех вечеров, когда, засиживаясь за книгой, все перетекало во что-то явно недружеское. Никогда это никаких чувств не вызывало, а сейчас они просто рефлекторно повторяют ошибки прошлого. Они стали умнее, хитрее, ловчее. Но это не более, чем болезненная игра в шахматы, и партия затянулась слишком надолго, потому что каждый свой ход обдумывает тщательно, не предполагая даже, что в ловушке они оба. Безумие — это цикл одних и тех же действий, что они повторяют каждый раз в надежде на иной результат. Из года в год, из века в век. Санни не помнит уже, где целовали его. Касания шершавых, покрытых коркой губ слиплись все воедино в большую, грязную, багровеющую кляксу, что отпечатком давит невыносимо почти везде. Но мягко. Лицо плывет в трезвонящей боли, но плывет не гримаса, не мимика. С каждым рваным вдохом, с каждым стуком приливающей крови в висках оно шатается. Ощущается лужей, в которую кинули камень, и теперь та покрывается мелкими-мелкими волнами. Противный вонючий язык скользит по щеке, вкушает соленые капельки. Мельком младший видит как лучший друг улыбается по-хищнически. Солнце садится, скрывается за облаками. Воздух холоднеет, горизонт розовеет. Трава колет ноги, сухая земля крошками остается на премлечнобелоснежных изодраных гольфах. Санни сам в этот раз в поцелуй втягивает, извинительный ли, мстящий ли, рефлекторный ли — не знает. Беззвучное согласие эдакое: Базилу не нужно ни кивка, ни громогласного «да». Трава сминается под тяжестью их тел, одного наваленного на другое. Лица обоих застыли в ужасе мраморными фигурами. Если двинутся — изящный камень раздробится, раскрошится в пыль, и вид оголенных душ убьет их обоих. Поэтому продолжают выдавливать игривые улыбки, цепляться озябшими пальцами за плечи, талию, за все, что можно. Трогают лихорадочно, не смотрят даже куда. Смятение изображают. Словно в пылу страсти делают это: дрожащими руками одежду стягивают, целуют в каждую ранку, прижимают к себе близко настолько, насколько позволяет премерзкая оболочка. До синяков, гематом. Словно их убьют, если не поторопятся, хотя смерти те уже давно не боятся. Хоть жжется и кровится и звука из себя выдавить не выходит. Беспомощность сквозит в каждом движении — не только в движениях Санни. Оба думают, что другой их заставил и подчинил. Свет почти закатившегося солнца играет с бликами на их волосах, отправляет молодых в последний путь. Они все еще пытаются найти в этой фальши спасение. Наивно. Наивно и глупо. Опрометчиво, наивно и глупо. Цирк прекращается лишь тогда, когда старший резко останавливается. Оглядывает с ног до головы, лезет этим взглядом под кожу (и ощущается это, верно, так же). После — мило-мерзко целует опять, языком будто пытаясь вызвать рвоту. Вытягивает его, почти достает до горла. Отпускает, умелыми руками вдавливая в землю. Санни не реагирует, лишь улыбка подрагивает на лице, и он так на этой улыбке сосредоточен, что внимание не обращает на стекающие по горлу вниз слюни. Про слезы забыл вовсе, хотя течь не перестают. От них волосы на висках слипаются. Голубой? Красный? Желтый? Черный? Дальше не помнит. Но картина из них вышла бы живописная. Что-то внутри, что-то под кожей. Тянет, расширяет, толкается. Думать не хочется совсем.