Между здесь и сейчас

— Я беременна. Забавно наблюдать за тем, как его тело полностью замирает, а лицо становится бледным. Карин приходится прикусить губу, чтобы не засмеяться, потому что на самом деле это совсем не смешно. Они не были готовы к этому, никто из них. Когда он смотрит на неё, своими красными глазами с чёрными точками, она чувствует, как они проникают сквозь её кожу и все секреты её чакры. Она чувствует себя крайне незащищенной и невольно скрещивает руки на груди, отводя от него взгляд и дрожа при этом. Он вздрагивает, отпрянув назад, как ужаленный, и поспешно, неуклюже извиняется. Он просто реагирует инстинктивно, и он старается, она это знает, но она ничего не может поделать с тем, как реагировать вот так на шаринган, не после того, что он с ней сделал. Это не то, что она может просто отпустить и забыть. Её тело помнит и реагирует, даже когда она знает, что он не причинит никакого вреда. И всё же она не слепая: она видит, что ему всё ещё больно, когда она вздрагивает. Часть Карин, её худшая часть, утверждает, что он заслуживает этого и даже большего, и всё, о чём она может думать – как же ненавидит себя за то, что думает, что эта часть её хоть немного права. В конце концов, она сошлась с ним, хотя пообещала себе, что он уже в прошлом. Странно, что всё так вышло, и иногда она думает, что каждый имеет полное право называть её идиоткой за то, что позволила ему вернуться после того, что он с ней сделал, в здравом уме или нет. Иногда она задается вопросом, не сошла ли она с ума, позволив их отношениям стать сексуальными, когда это произошло. Порой она беспокоится, что он с ней, потому что хочет быть наказанным, а его редкие признания в любви - не более чем извинения. На самом деле, Саске был достаточно наказан. Его способность к эмоциональному самобичеванию превосходит даже её собственную, и он гораздо суровее к себе, чем кто-либо из его старых друзей из Конохи. Он принимает подозрения, презрение и контроль за деревней с уступчивостью, вызванной исключительно самообвинением и отвращением к себе. Он думает, что должен был знать лучше, независимо от того, насколько он облажался и каким сумасшедшим был в то время. Когда он отправляется на миссии, он будто пытается загладить вину за всё, что совершил, и возвращается с новыми шрамами по всему телу, и еще одним ниндзя, который обязан ему жизнью и скупым уважением. Время, которое он проводит с ней, - единственное время, когда он, кажется, позволяет себе стать чем-то вроде того Саске, которого она знала, и всё же он такой другой. Он более хрупкий и цепляется за нее, как будто она единственное, что удерживает его на земле – и, возможно, так оно и есть. Иногда ему кажется, что она единственная, кто доверяет ему во всём мире. И каждый раз, когда она вздрагивает или шарахается от его прикосновения, он замирает, и она может чувствовать, как бурлящая смесь вины-стыда-ужаса - Я заслуживаю этого - прости-прости-прости заполняет его чакру. Тот Саске, которого она помнила до войны, не был таким. Она изменила его. Она изменила всех. — Ты уверена? - спрашивает он наконец, и его пальцы крепко сжимают край стола, пока не побелеют, а костяшки пальцев не станут отчетливо видны, - Ты не больна? Это не... рак или что-то в этом роде? Ты ведь не оставишь меня одну? В воздухе свинцовым грузом висит недосказанность. Он поднимает голову, глядя на нее темными, неуверенными и испуганными глазами. Пожалуйста, не оставляй меня, прошу. Он не готов к этому. Он даже близко не готов к этому. — Нет, - вздыхает она, - ничего подобного. Я лишь... беременна. Вдруг просто так у неё появилось ощущение опустошенности. Она садится на ближайший стул, и явный ужас от такого прогноза проникает в каждую её пору. Ребёнок, от него... растёт внутри неё в эту самую секунду. Кусочки их генетики, перемешанные наугад, и никто не знает, что из этого выйдет. Она бледнеет, немного зеленея. О нет – что, если у ребенка будет Шаринган или он родится ненормальным или же калекой? Что, если это другой Итачи или, что еще хуже, другой Мадара...? Она не готова к этому. Карин вскакивает со своего места и мчится к раковине, где её тут же тошнит. Она чувствует его движения, даже когда её рвет, а затем он оказывается позади неё, протягивает руку, чтобы открыть кран и наполнить стакан водой. “Выпей это”, - говорит он, и она выпивает. Затем он заключает её в объятия, уводя от раковины к потрепанному дивану, который они раздобыли. В итоге они сидят, свернувшись калачиком в объятиях друг друга, как не делали уже давно, и она чувствует, как его чакра окружает её. Он напуган - по-настоящему напуган, - но сейчас в нём есть что-то ещё, что-то, чего она не уверена, что когда-либо действительно чувствовала от него, не так, как сейчас. Она не может точно определить, что это. Это как вихрь чего-то, сталкивающегося с тем порывом, который он испытывает перед боем, и для него так ужасно неуместно испытывать это чувство здесь и сейчас. — У нас действительно будет ребёнок? - нерешительно спрашивает он с удивлённым выражением лица. — Боюсь, что так, - выдавливает она и облизывает губы, хмурясь от послевкусия, - Я... не думаю... Не уверена, что смогу... Я не уверена, что справлюсь. — Мне страшно, - признаётся она, зарываясь пальцами в его рубашку. Она слышит, биение его сердца, и чувствует, как его чакра пульсирует в такт его дыханию. Вдох-выдох, вдох-выдох, наполненный теплом и чувствами, и у какой-то её части появились смутные воспоминания о том, как она вот так слушала сердцебиение своего отца. Какая-то её часть всё ещё остаётся ребёнком. Она прикусывает губу, ещё ниже опуская голову, и борется с желанием заплакать, потому что она не готова. Саске кладёт подбородок ей на макушку и тихо начинает гладить её по волосам. По его чакре Карин понимает, что он волнуется, но она всё ещё может чувствовать, как бурлят его эмоции, и девушка не понимает, что это за чувство. — Ребёнок, - говорит Саске осторожно, но при этом с уважением, - Наш ребёнок. Теперь она чётко чувствует это в нём, яркое, теплое, крошечное и новое-новое-новое. Это мерцающая, неустойчивая мелочь, скрывающаяся под его беспокойством, ужасом и адреналином и пронизанная волнением и редким, истинным счастьем. — Надеюсь, – произносит она. Это искренняя надежда. Он не чувствовал ничего подобного уже несколько месяцев. — Ты счастлив? – спрашивает она. — Я напуган, — признается он, — довольно сильно напуган. Разве я что-то знаю о детях? Она фыркает, закатывая глаза, пытаясь представить, как он меняет подгузник, но не особо получается. Пару минут Карин не слышит ничего, кроме ровного ритма его сердца и дыхания у себя над головой. — Саске, — шепчет она, — что, если мы облажаемся? — Я думаю… пока мы вместе, — говорит Саске и нежно прижимается губами к её лбу, — всё будет в порядке. Я люблю тебя.