Наяву

ей снится этот сон с самого детства Ей снится темный безгранный космос, в глубине которого ярко горят незнакомые звезды где-то очень, очень далеко — они разбросаны во тьме, точно рассыпанный бисер по полу; иногда Блум в бессилии протягивала к ним руку, пытаясь дотянуться до них, но каждый раз ловила пустоту пальцами. Бездонная чернота космоса душит ее, сдавливает грудь своими ледяными эфемерными объятиями, от которых то ли в жар бросает, то ли в холод, и Блум каждый раз в надежде обхватывает себя руками, стараясь согреться, но что она может против самой Вселенной? Однако Блум чувствует внутри себя обжигающее изнутри пламя, способное уничтожить весь космос разом, но оно не хочет гореть в ее руках — оно переливается желто-красным, стекая по венам и смешиваясь с кровью, но смиренно молчит, только колышется в груди пожаром. В каждом сне ей очень холодно. В каждом сне ей одиноко. Будучи ребенком, ей еще было и очень страшно: неизвестное, пугающее своим мраком и тишиной, пространство, где от холода сердце почти не билось, где ярко, но враждебно сияют звезды, и каждая из них воспринимается незримым наблюдателем. Блум казалось, что на нее смотрят со всех сторон, отчего хотелось зажать голову руками, свернуться и заплакать — или убежать, но бежать было некуда. Вокруг — небесная неприветливая пустыня, в тьме которой может скрываться что-то такое, чей один вид сведет с ума. Но Блум не могла уйти еще и по другой причине. Она касалась невидимых гладких, словно лакированных, стен, ступала по такому же полу босыми ногами, бесцельно водила дрожащей рукой по поверхности, надеясь найти выход, хоть какую-то щель, но каждый раз натыкалась на углы, надеясь нащупать пустоту. временами это было похоже на бесконечный кромешный лабиринт и найдется ли из него когда-нибудь выход? Иногда Блум видела чьи-то нечеловеческие едко-желтые глаза: они мерцали, но не разгоняя тьму, а погружая в нее все больше и больше. Блум смотрела в них и видела знакомые звезды, которые она наблюдала ночью в своей кровати, и чужие, которые ни один человек еще не встречал; смотрела и видела всю Вселенную — как на ладони. В этих глазах была сама суть жизни и смерти, но она не была способна разглядеть истинный замысел и смысл мироздания. Некто всегда смотрел на нее пустым, мертвым взглядом, не моргая, не отводя глаза, всматривался в Блум, в самую ее суть, видел насквозь, и Блум не знала, что он там мог рассмотреть. В детстве Блум читала сказки, и оттого ей казалось, что к ней приходит монстр, потом она подросла и начала думать, что во снах ей является сам бог. А потом она совсем выросла и перестала во что-либо верить, перестала ходить по комнате с невидимыми стенами, смотреть на звезды и бояться неземного взгляда первородного существа, потому что это — всего лишь сон. Сон, в котором она является златокрылой птицей в клетке. Сон, в котором ее руки с недавних пор закованы в цепи. Цепи тоже были невидимые, но Блум кожей рук чувствовала гладкий холодный металл. Она равнодушно дергала цепи, стараясь оторваться от стены, чувствовала, как они гремели, но не слышала этого — не слышала и своих слез на пустом месте, и приглушенных рукавом криков, но знала, что обладатель нечеловеческих глаз смотрит на нее из пустоты и все слышит. Почему-то он стал появляться все чаще, а сны стали сниться почти каждую ночь, словно предвещали скорые перемены. Блум ощущала себя пленницей и не понимала, почему ей это снится. Ей хотелось сжечь все оковы, вырваться из наглухо заколоченной комнаты в пустоту и выдавить флуоресцентные глаза неведомого существа, но единственное, что она могла сделать — это покорно сидеть на полу, положив на колени голову, пока руки безвольно свисают на пол, под которым простиралась пропасть, кажущаяся бездной. Однажды Блум встречает Стеллу, солнечную девочку из сказки, чей костюм блестит светом звезд из снов, и она говорит, что, мол, ты такая же, как я, ты фея! — и тянет за собой, протягивая руку и приветливо-лучезарно улыбаясь, в свой фантастический мир магии, пахнущий свободой и переменами. В новом для нее мире ей рассказывают о том, что когда-то Великий Дракон создал Вселенную, планеты, выжег в космосе звезды, согрел своим дыханием космос, сотворив жизнь. Блум смотрела в книжки, которые ей показывали, и на их страницах изображался далеко не кровожадный, теплый, живой дракон, чье сознание преисполнено мудростью и состраданием к каждому существу — чьи глаза, желтые, как одуванчики, искрятся добротой и снисходительностью к своим детям. Блум закрывает книгу, а когда открывает заново, то видит на страницах старинных томов блеск ядовито-желтых глаз с вертикальным змеиным зрачком, и эмоции в них выжжены временем. Люди придумали символ мудрости, жизни и света и дали ему воплощение в виде великодушного дракона, переполненного любовью ко всему сущему, но настоящий создатель лишь издалека смотрит равнодушно за тем, что сделал когда-то, не испытывая абсолютно ничего к своему творению. Даже когда Блум узнала, что в ее жилах течет сила, дарованная божеством, она так и не могла понять, почему ей снится бесконечный космос, во тьме которого притаилось древнее, могущественное существо, заковавшее ее в цепи, тяжесть которых ощущалась во всем теле, словно это значило гораздо больше, чем просто оковы, лишающие ее свободы. А однажды в ее сне появился кое-кто еще. Кто-то, чьи руки также закованы в кандалы. *** Тогда во сне было гораздо холоднее обычного: Блум проводила пальцами над рукой и чувствовала исходящий от них морозный воздух, а кожа приобрела сиреневый оттенок — такой только подстать трупам. Блум бесцельно проводила взглядом по переливающимся в тьме космоса венам, сияющим светом костра и звезд сквозь тонкую кожу, и задавалась вопросам: в реальности она была способна сжигать леса, исцелять смертельные раны, испарять озера, но во сне огонь ей был не подвластен, как бы она ни старалась. На все воля божья или просто это происки подсознания? Блум усмехнулась. на все воля божья Она сидела, положив голову на колени и обхватив их одной рукой, а на второй рассматривала магмовые вены, когда с противоположного конца комнаты донесся еле различимый шорох, напоминающий стук металла об пол. Блум вздрогнула от неожиданности, растерянно опустила руку и повернула в сторону звука голову: даже если сон слишком реальный, он все равно остается сном — незачем пугаться, когда никто не сможет причинить тебе вред. Напротив нее сидел кто-то. Кто-то, что словно высеченная изо льда статуя, безупречная и мертвая; кто-то, укрытый тьмой: от его тела шли вверх языки черного пламени, извиваясь подобно змеям, пряча неизвестного от чужих глаз. Он сливался с бездонной тьмой космоса, с непроглядным мраком — выделялся лишь блекло-серыми искрами там, где должны быть глаза. точь-в-точь холодные и далекие звезды Он бездумно смотрел в пол, сжимая и разжимая окутанную тенью ладонь с острыми когтями, и взгляд не выражал его ничего: такие же, как и у создателя, выжженные чувства на дне души, оставшиеся там лежать пеплом и вековой пылью — это были слепые к эмоциям глаза существа, чья жизнь давно должна была истлеть. бессмертие никого не щадит Время от времени он поднимал руку, рассматривая на ней что-то, щуря свои равнодушные глаза, и поначалу Блум казалось, что там ничего нет, и он потому с каким-то раздраженным вздохом убирает руку, но ей удалось только с десятой попытки разглядеть, словно измазанные углем, вены, от которых шел слабый бледный свет. Иногда он дергал руками, и в эти моменты раздавался противный звон звеньев цепей, скользящих по полу, и звук этот каждый раз отдавался у Блум как ножом по сердцу. запертая златокрылая птица в клетке Конечно, она звала его: ей снится этот сон, сколько Блум себя помнит, но, кроме таинственных лимонных глаз, появляющихся в темноте время от времени, здесь ничего не происходило, и даже кто-то такой, как это существо, — холодный, безжизненный и темный — разбавляет унылость повторяющегося из раза в раз сна, смысл которого Блум так и не могла спустя столько лет уловить. Но он молчал, даже не поднимая головы, весь мрачный и спокойный, полностью погруженный вглубь себя, стараясь, видимо, что-то отыскать на дне своей души, но не мог это сделать. И Блум его понимала. Она тоже пытается разглядеть что-то внутри себя, но всякий раз ее ослепляет раскаленно-золотое пламя, горящее под ребрами. Она, конечно, звала его, очень много раз, порывалась подойти, крикнуть в ухо, но падала и кривилась от боли в запястьях — это натягивались незримые цепи, не дающие ей отойти от стены. Она звала его — отчаянно, с надеждой, даже несмотря на тусклый блеск глаз без бликов, похожие на пасмурное, дождливое небо, на снег, укрывавший Домино, — в которых отражалось все безвременье, бытие, миллиарды звезд и планет, такие глубины бесконечно-вечного космоса и бескрайних океанов, от которых бросало в дрожь, от которых сдавливает грудь, сбивает дыхание. В них отражалось все то, что видела Блум в янтарно-огненных глазах ящера. Несмотря на то, что ее пугало увиденное в его взгляде, она звала его в каждом сне. А потом перестала и даже успела забыть, что кто-то делит клетку вместе с ней. А однажды он сам ее позвал. — Эй, — голос его был хриплым, гудящим, словно дробь каплей дождя, бьющих об окно, и раздался как гром среди ясного неба. Блум отняла взгляд от пола, устало поднимая голову на сидящего напротив человека. Ей хотелось сделать вид, что она не услышала, но решила оставить обиды позади. Он смотрел на нее своим холодно-огненным взором, прямо ей в глаза, почти что с вызовом, и Блум поторопилась, решив, что его эмоции канули в небытие, растворившись звездной пылью: теперь же они горели, но мрачным, жестоким, дьявольским пламенем, и даже тень вокруг него трепетала, осыпаясь золой на пол, но пропадая, даже не достигая поверхности. Глаза его горели азартом, нескончаемым желанием бороться, вызовом — и что-то родное для Блум было в этом. Он наклонил голову, смотря на нее исподлобья с почти что мальчишеским интересом. — Еще не успела провиниться перед великим, — он пафосно развел руками, царапая когтями воздух и гремя цепями, — и ужасным, — насмешливо протянул, тихо смеясь, и смех его был похож на шелест листвы, на плеск родниковой воды, —создателем? — закончил он небрежно, выдывая свое пренебрежение к творцу. Блум промолчала, не совсем понимая смысл вопроса, но ее немного рассмешило брошенное им высказывание — из-за интонации. — Что ты имеешь в виду? — откликнулась она, усаживаясь поудобнее. — Посмотри на меня, — он указал ладонью в свою сторону, — ирония заключается в том, что чем больше у тебя проступков и чем больше отклоняешься от своего предназначения, тем темнее Огонь. Твой же, — развернул ладонь к ней, — горит почти что невинно. Он хмыкнул, складывая руки на груди и вытягивая ноги. — Я прям чувствую, как ты не понимаешь то, о чем я говорю, — как бы про себя лениво пробормотал он. — Неужели наш драгоценный дракон действительно решил переложить свои обязанности на меня? Блум помотала головой, намекая, что действительно не понимает, о чем идет речь, и он на это лишь как-то горестно, невесело вздохнул, постукивая пальцами. — Когда-то он приходил сам и объяснял, что к чему, — начал он спокойным, но холодным тоном, и Блум почувствовала себя так, словно ее окатили ледяной водой. — А теперь, видимо, устал, — бросил он раздраженно, саркастически, так, что не оставалось сомнений в его ненависти к Дракону. — Как давно он приходил? — поинтересовалась Блум, чувствуя сухость в горле. Он поскреб пальцами подбородок, хмурясь. — Сто лет назад был последний носитель огня Дракона, и тогда он не пришел, — произнес наконец он. — Лет триста уже пренебрегает единственной своей обязанностью, хотя, — он посмеялся, — его я в этом не могу винить. Он произнес это с каким-то удовольствием, но удовольствие это было садистское, и во фразе, сказанной им, скрывалось что-то темное, гнетущее и опасное, и Блум поежилась от ощутимых в воздухе чужих эмоций: он трещал под напором темных, дымчатых всполохов огня, чье колыхание затриговали душу Блум, впивались в золотисто-рыжее пламя, и она ощутила тонкую, как нить, связь с существом напротив. Блум не видела его лица, но могла представить его злорадную усмешку, оскал. — За что ты ненавидишь Дракона? — неловко спросила она, отводя взгляд, смотря на изученный за много лет космический пейзаж: ей было знакомо каждое местоположение звезд. — За что я его ненавижу? — медленно проговорил он, осторожно вставая, словно дикий загнанный зверь. — Вот за это. Он резко выставил вперед руки, отчего чересчур оглушительно в космической тишине заскрежетали цепи, впиваясь ему в кожу и оставляя на спрятанных тенью запястий огненный, словно клеймо, след, и он зашипел сквозь зубы от боли — и даже Блум почувствовала фантомное покалывающее чувство на кистях рук. А потом цепь пошла рябью, становясь видимой. Его была ржавой, порыжевшей, старой, но звенья цепи оставались толстыми, словно они должны сдерживать здесь опасного, хищного зверя, готового в любой момент впиться в горло — если вырвется, все умрут. Звенья уходили за стену, спускаясь вниз, под пол, а там становились тоньше, изящнее, меняя цвет — сначала на буро-синий, а на середине комнаты становились бирюзово-лазурными, как чистое бескрайнее море. Это была цепь Блум, и она смотрела, как они оба скованы. — Звенья одной цепи, — выплевывая слова, произнес он, садясь обратно на пол. — Ты же Блум, верно? — Откуда ты знаешь? — напряглась она. — Ты последний известный мне носитель Огня, — разъяснил он скучающе. — Наследница трона Домино… — тихо хмыкнул. — Даже иронично. — Почему? Он ответил не сразу: смотрел на место, где цепь смешивается, становясь одним целым, и взгляд его был таким отстраненным, словно мыслями был очень далеко — даже дальше этого места. — Я участвовал в разрушении Домино, — сказал он в образовавшейся тишине. — И зовут меня Валтор. Приятно познакомиться, Блум, — он вновь встал, делая небрежный поклон, как бы говоря: твой статус для меня ничто. Блум промолчала, с одной стороны злясь, а с другой чувствуя смятение: про Валтора ей никто не говорил, упоминая лишь трех Древних ведьм. — Знаешь, почему ты здесь? — начал он, сделав вид, что не заметил молчания. — Ведь тут оказывается каждый носитель — все в одной лодке ведь. — Единственное, что мне кажется: я здесь как птица в клетке, — машинально ответила Блум. птица в клетке Это ведь то, что она чувствует с детства, то, что преследует ее не только во снах: и даже сейчас, борясь со злом, Блум как будто кукла в руках кого-то, потому что живет она не для себя, а во благо других, и иногда это буквально разрывает. — Тебе не кажется, — Валтор отвернулся, смотря на далекие звезды. — Каждый, кто обладает огнем создателя, — пленник своей же силы, — произнес он горько. — У каждого есть свобода выбора, но не у нас. Наша свобода отнята предназначением… — Мы должны служить во благо Вселенной? — перебила его Блум, тихо, безэмоционально. — Защищать чужие идеалы, бороться со злом, отдавать всего себя миру? и почему же тогда ты не следуешь своей судьбе? Валтор рассмеялся — гулко, раскатисто, отчаянно-злобно. — И у тебя нет выбора, — с нажимом произнес он, — нет личности, — сжал пальцы в кулак. — Твоя судьба — быть марионеткой в руках главного кукловода, который прячется где-то на краю Вселенной. Валтор ударил резко, наотмашь в стену, и по поверхности пошла легкая вибрация. — Некоторые хотели уйти с поста защитника Вселенной: у кого-то умирали друзья по оружию, кто-то разочаровывался в своей судьбе, но им приходилось продолжать, — говорил он. — Однажды сама поймешь. Блум смотрела на Валтора, озлобленного на весь мир, на комнату-клетку, на треклятые цепи — и до нее начинало доходить, к чему все эти годы ей снился этот паршивый сон. или явь? Дракон приручал к смирению с рождения, чтобы человек взял груз своей судьбы, взвалил покорно его себе на плечи, — и давал понимать, сажая на цепь, что не уйти от долга, от платы за божественную силу, иначе… темные потоки грязного испорченного пламени раздирают кожу оставляют пепельно-черные следы на изнанке души еще не успела провиниться? — Почему ты не следуешь свой судьбе? — вдруг задала вопрос Блум, уже звучавший в ее голове, но тогда она не решилась спросить его. — Потому что я борюсь с ней, — бросил едко Валтор. — И однажды я доберусь до создателя, — уверенно, твердо произнес он, не давая усомниться в своих словах. — А уничтожение Домино вписывается в борьбу с судьбой? — усмехнулась Блум. — Поразмышляй над этим сама, — отмахнулся Валтор. Блум не стала над этим думать — и отвечать тоже не стала, потому что ей с ним разговаривать не о чем, но она не знала, как относиться к тому, что он сказал. жизнь за чужие идеалы без права на отказ без права на свободу А если отказался… Блум краем глаза посмотрела на Валтора. угольно-черный зернистый огонь Ей нравилось помогать людям, нравилось бороться со злом, но еще больше ей хотелось бы просто пожить — без каждодневной опасности и возможности умереть. Можно было бы и смириться со своей судьбой, но… Блум было горько от осознания, что она покорилась. Бунтарский дух, преследующий ее с детства, разгорался в груди, заставлял думать о том, чтобы пойти против божественной воли — просто бросить вызов, не играть по правилам всевышнего. Но против создателя, что даровал ей силу, Блум точно ничего не сможет сделать, но следовать своей судьбе ей тоже не хотелось. Блум — максималист, ей не хочется нести ответственность на своих плечах вплоть до самой смерти, ведь ответственность — отсутствие свободы. Ей хочется иногда побыть просто подростком, но приходится защищать весь мир. От размышлений ее отвлекло расползающееся белое пятно по космосу, по тьме которого пошли трещины. — Не понравилось ему, видимо, что я тебе наговорил, — словно издалека донесся голос Валтора, который, как и Блум, смотрел, не отрываясь. Она не сразу поняла, что именно происходит, но мир словно стирают ластиком, как будто все пространство вокруг — погрешность. — Ну что, же, — его слова заставили ее повернуться к нему, — мы еще встретимся, милая Блум, но в следующий раз уже наяву, — он закончил воодушевленно, предвкушая скорейшее освобождение. — Теперь мы звенья одной цепи, и у этого должен быть смысл. Блум только мрачно усмехнулась это — неужели воля божья в том, что связать их одной судьбой? — Я не собираюсь ничего уничтожать, — сказала она. — И не нужно — Домино уже уничтожено, — ответил он, коротко посмеявшись. Он осмотрел уже почти белое пространство, на котором он был как черная клякса. — До встречи, Блум. Мир вспыхнул белым, ослепляя, и Блум резко открыла глаза, вскакивая с постели. В груди недовольно ворочался огонь, и легкие нестерпимо жгло от движения пламени, словно ее же родная сила впивалась ожогами в кожу изнутри. Блум было жизненно необходимо подышать. Прижимая руку к груди, она направилась на балкон, сдерживая рвущийся наружу надрывный кашель, но постепенно болезненные ощущения сходили на нет — лишь легкое жжение свидетельствовало о том, что огонь ополчился против нее. Неужели за мысли во сне ее наказали? у тебя нет ни мнения ни личности …и смелости вступить в борьбу с самим богом Всходило солнце. Рассвет был необычно необычным: очень ярким, насыщенно оранжевым, как спелый апельсин, как пламя в костре в ночи; лучи его, розоватые, с легким желтым оттенком, отбрасывая длинные тени, освещали ее с Флорой комнату в Алфее, забытую на столе тетрадь с недописанным заданием по алхимии, постеры на стене, которые она забрала с Земли. Блум печальным взглядом встречала новый, наполненный битвами, день. Однажды Блум бы захотела закончить свое героическое дело — дал бы ей это сделать создатель, чьи отравленные глаза преследует ее? Стоит ей отвернуться, и за спиной она чувствует укоризненный взор божества из тьмы Вселенной. не подведи меня Она посмотрела на свои запястья, чувствуя невесомые холодные касания цепей на гладкой коже, и зрила наконец суть сна — он лишь отражение действительности. сон наяву Она медленно сжала дрожащие руки на перилах, вспоминая строчки из сказки о сотворении мира: «И уснул Дракон на Домино». И пусть уснет же он навеки.