berry tea and autumn leaves

      Сокджин задерживается на долгие дни в мире смертных, и не то чтобы Намджун жаловался на это. Как раз наоборот. Удивительное божество, восторженное, светлое, невероятно красивое - вызывает в нём сначала всплеск вдохновения и радости, желание написать много научных трудов, в которых он обличит своих коллег в глупости, некомпетенции и неумении отличать настоящее затмение от песчаной бури. А потом Намджун понимает, что становится жадным. Делиться Сокджином и теми знаниями, что тот ему подарил кажется ему неправильным, неразумным. Расточительным. Мудрецы и учёные Академии так и не узнали, кто этот молодой мужчина, с которым Намджун вернулся в город тогда. Они слишком напыщенны и горделивы, слишком много о себе думают, чтобы хотя бы допустить тот факт, что божество может заговорить не с ними, а с кем-то другим, пусть даже таким талантливым и умным, как Намджун. Прошедшие дни рядом с Сокджином учат многому. Например, тому, что народные сказания, касающиеся богов - полная чушь чаще всего. И лишь редкие письмена, в основном старинные, которые можно найти в местах вроде храма Анупет, несут в себе истину. - Не стоит верить всему, что придумывают люди, Джуни, - мягко говорил ему Сокджин. - Да, иногда боги сходили на землю - не я один такой, не я первый и последний, но... что смертные могли знать в сущности о нас? - Только то, что вы позволяли, - отвечал Намджун. Сокджин смотрел в ответ ласково, кивал согласно и потом подолгу молчал, сидя рядом и потягивая вкусный прохладный фруктовый чай. Намджун с тоской думал о том, что однажды его прекрасное божество уйдёт, оставит его со всем подаренным знанием, но совершенно бестолкового, связанного по рукам и ногам не просьбами о молчании, а тем, что проник так глубоко в душу, поселился в самом сердце. Намджун бы не решился на предательство, даже если бы ему предложили за это все земные блага. Он предпочёл бы жить в нищете, но с чистой совестью, если бы ему дали выбор. Сокджин не выглядит как какая-то высшая сила, вот что поражает и удивляет больше всего. В первую встречу для большинства он бы был чудаковатым парнем, который ходит в старинной одежде, которую можно нынче встретить только в музее древностей в столице. Намджун же, живший книгами, дышавший страницами древних рукописей, сразу понял кто перед ним - по мелочам, которые другому бы в глаза не бросились. Например, по покрытой бронзовой краской коже (которую тот смыл в первый же день у Намджуна дома) - смертные верили, что боги так защищают себя от любого влияния, будто доспехом. - Дурь какая-то, - фырчал на это Сокджин, когда Намджун делился с ним этим. - Краска эта защищает кожу от пыли, песка и солнца. Как-то не хочется чувствовать себя шелудивым псом да и ещё обгореть в добавок. Намджун на эти слова его расхохотался тогда от души. Его смущало, но и грело понимание, что боги, в сущности, не так уж отличаются от людей поступками и мыслями. Их так же волнуют обычные бытовые и повседневные проблемы, они так же способны вести себя странно, глупо, смешно. Не разговаривают возвышенно, не пытаются нагнать страха. - Это ты моих младших братьев ещё не видел, - заметил однажды Сокджин, когда они прогуливались в окрестностях. - Балаболки без царя в голове. Кажется, их сдерживает только Юнги. - Юнги? - Наш средний брат, - Сокджин улыбается. - Он среди нас самый серьёзный и суровый, так что, надеюсь, без меня младшим спуску не даёт. Свою семью Сокджин любит. Не даром же божество домашнего очага. Он много и красочно рассказывает о родных. О том, как бедокурят мелкие, ещё не доросшие до уровня богов, которым бы дали конкретную сферу деятельности, но уже успевающие наводить шороху везде, где только можно. Об отношении Юнги к смертным и прогулкам Сокджина в их мир. К слову, он не очень одобряет. - Ты не думай, он любит людей. Очень любит. Но, пожалуй, куда лучше всех понимает, какую любовь может приносить боль и насколько тяжело потом жить с дырой внутри, - Сокджин грустно улыбается. Видимо, там что-то совсем печальное, думает Намджун. Но в какой-то степени он думает, что тоже понимает - любить смертных сложно... их короткий век - что вспышка молнии для божественных созданий, живущих бесконечно долго. И любая привязанность, вероятно, может стать той самой дырой, которую никак и ничем не залатать. - В народных сказаниях есть притча о смертном и боге, которые полюбили друг друга, но это привело к войне между небесами и землёй, а смертный в итоге погиб, - вспоминает однажды Намджун. - Я читал об этом очень давно, но не поверил, если честно. В тот вечер они устроились во дворе перед домом Намджуна. Разожгли палочку благовоний, взяли фруктов, вина и засахаренных орехов. - Поразительно, что ты в первые не поверил в то, что было на самом деле, - отвечает Сокджин. - Конечно, описано это масштабно, хотя на деле война была между семьёй того бога и смертного, которого он полюбил. Война не в привычном смысле, конечно. Но... Сокджин выглядит задумчивым и печальным немного. - Семья бога была против этого союза. Только ему было плевать. Он так сильно любил... Сокджин поджимает губы. Глаза его наполняются слезами, и Намджун спешит пересесть к нему ближе, чтобы обнять и утешить. Кажется, он начинает понимать, кем был тот бог. - Юнги сопротивлялся воле родителей до последнего, - шепчет Сокджин, всхлипывая. - Но они... вероломно лишили жизни его возлюбленного. Я слышал только, что ему было даровано перерождение после, но больше они не виделись. Юнги... он не простил себя за всё это. И родителей не простил. Намджун слушает, разделяя боль своего божества за брата и его судьбу. У него сжимается сердце от тихих слёз Сокджина. Сейчас в его руках не Анупет, не могущественное существо, нет. Сейчас есть лишь молодой мужчина, которому горько от того, что близкий и родной ему человек пережил такую боль. И продолжает переживать, не отпуская ни на миг. - Спасибо, Джуни, - бормочет Сокджин, не торопясь отстраняться. - Мне ещё никогда не встречались такие люди, как ты. В тебе столько мудрости, доброты и принятия... как хорошо, что в тот день я встретил именно тебя. Намджун мягко улыбается, качая его в своих объятиях. - Я тоже этому рад, - говорит он негромко, оставляя в тёплых прядях волос невесомый поцелуй. - И это я, вообще-то, благодарить должен за всё то, что ты мне рассказываешь. И за то, что проводишь со мной своё время. Они сидят тихо несколько долгих минут. Время будто застывает, наполняется ароматом душистой ночи, который будто становится ярче. Стрекот цикад оглушает, а звёзды насмешливо подмигивают с небес, словно знающие все тайны, но не собирающиеся ими делиться ни с кем. - Если бы однажды... - вдруг говорит Сокджин. - Если бы я попросил тебя проводить меня обратно в пустыню, где мы встретились... ты бы пошёл проводить меня? - Да, - тихо отвечает Намджун, хоть ему и больно думать о возможном расставании. - А если бы я открыл дверь в небо... ты бы последовал за мной? На мгновение Намджуну кажется, что он ослышался. Что это всё - его глупое разыгравшееся воображение. Сокджин же не может... он ведь не... ох. Чувствуя, как густеет воздух, как тяжело становится дышать, мужчина чуть отстраняет от себя своё божество, заглядывая ему в глаза. Он видит в тёмном взгляде отражение звёздного неба. Видит ожидание, мольбу, что-то ещё, глубокое и тёплое, чего не замечал раньше отчего-то. - Без раздумий, - отвечает он. - Даже если твои родители захотят меня превратить в кучку пепла. Я пойду за тобой, куда бы ты ни позвал меня. Сокджин стискивает пальцами тунику у него на груди. Судорожно вздыхает, прикрывая глаза, и вдруг смеётся сквозь слёзы. Льнёт ближе, утыкаясь носом Намджуну в шею. А тот обнимает снова - крепко, уверенно, больше даже не думая о том, что придётся отпустить. И, возможно, сейчас начинает новое народное сказание, о котором однажды сложат стихи и споют песни. Ну... или переврут всё на крайний случай. Какая, в сущности, разница?