Шёлковое сердце

      Свирепая боль разливалась в пробитой груди Луна, как кипяток — он принял чародейство Паскаля на себя.       Гармок стенал совсем рядом. Его окровавленная морда, со свинцовыми веками и острыми пластинами чешуи, утыкалась в морду Луна. Они лежали на серпе высокого бархана, повторяя изгибами тел его хребет, и дышали единым паром. Их опавшие крылья подпирали друг друга, и казалось, будто благословенный сон сошёл на их сознания.       Сухие, колючие пески клубились около них и над ними. Султанчики медной пыли раздувались до золотых куполов, опадали, закручивались в струи и неслись дальше, забавляясь с полосой горизонта. Ровный диск солнца неподвижно висел в небе, точно глаз, бдящий неустанно и незаметно накидывающий оковы собственной Небесной воли.       Лун ощущал её — кожа под его шерстью исходила потом, и сам он клацал пастью, ощущая, как твердеет в сухости нёбо, и как липнет к нему язык. Вновь обратиться человеком — некогда ему было проще простого исполнить этот трюк, но сейчас, истерзанный зубами и когтями Гармока, Лун едва поднимал веки.       Погибель повисла над ними.       Текли часы. Солнце сползало вбок. Золото на горизонте растекалось алым. Лун грезил о сладком вине и всматривался в изменяющуюся песчаную даль. Жёлтая линза драконьего глаза и разбитое сознание подменяли цвета, но на бредущую фигуру Лун среагировал, ощутил её, далёкую, всем естеством, и никаких красок ему не потребовалось.       Длинная туника была на том человеке, мерцал в стремительном солнечном луче его золотой пояс, и сбивались на ветру едва седые волосы. Паскаль брёл к ним, к драконам, затихшим вулканам.       Лун бросился ему навстречу, грузно скатился по серпу, утопая лапами в песке, едва обрёл равновесие и тотчас потерял его — шерстяная нить обхватила его шею коварным лассо.       В вышине зарокотал Гармок, обнажая красные, мутные глаза. В отличие от Луна, не существовало для Гармока порывов сердца, способных поднять на ноги.       — Мальчишка, — Паскаль полуприсел, чтобы удержаться в песчаных волнах, и натянул колдовскую нить на кулак, — не думал я, что ты останешься настолько человечным!.. Не брат он тебе, а Погибель, с которой ты должен был Бороться!..       «А кто ты, кто ты сам?!» — задыхался Лун глубоко-глубоко. Ему казалось, Паскаль расслышит его людскую речь так же, как он сам слышал Гармока.       Но Паскаль не слышал. Он утягивал Луна за собой, изламывая шею, пригибая её к земле, словно заставлял кланяться. Нить, та самая нить, из которой плёл для него Паскаль первую колыбель и рукавицы, она же теперь вела его к смерти, мешала обернуться человеком!.. Но мысли в его звериной голове звучали человеческие. Они взрывались, опаляя сознание Луна, стремились пробиться наружу через его глотку, но Лун только рычал и рычал.       «Ты сбросил меня, как богатую тунику сбрасывал, как!.. Как… Как перстни со своих пальцев!.. Ве… Вещи! Твоя жизнь слагалась из Вещей!»       — Не упрямься! — гневно потребовал Паскаль, и всполохи чародейства взметнулись в его глазах. — Возвращайся со мной, дитя моё, уверуй в то, что я скажу: ринг не для тебя, в этом я убедился, значит, твой путь только на волю, к Лесам и Горам. Помнишь, что такое Горы, Лун? Это не те серые скалы, где сизый туман и шёлковые тёмные ручьи, это Горы — ледяные дерзкие пики и свистящий ветер!..       На мгновение Лун сдался. Паскаль увлекал его пожаром в сердце, разил словом, как и прежде, господином возвращался в его разум, всё-таки слепой и доверчивый… Шумно вздохнул на вершине Гармок, протяжно, и Лун скинул наваждение. Раны! Раны никуда не делись, и грудь от чародейства кровоточила по-прежнему.       — Лун! — в злом бессилии Паскаль топнул ногой. — Лун, дрянной мальчишка!       Шерстяная нить скрипела, скручивалась, но не поддавалась, и тогда, окатив пустыню рыком, Лун вобрал воздуха — и выплюнул его огненной струёй!       Паскаль уберёг лицо, но пламя занялось на рукавах его туники, когда сгорела нить. Чародей бежал вновь, и Лун рухнул в сухое море, вздыхая трудно, медленно… Шерстяная нить тлела рядом. Тлела, как нечто тлело внутри самого Луна. Он плакал бы, умей драконы плакать, но ветер настойчиво бил прямо в его морду до тех пор, пока Лун не запрокинул шею, точно гордец, пока не поднялся на все лапы.       Лун познал Борьбу задолго до этого дня — тогда она поселилась только в его душе — теперь же ощутил новое чувство, упоительное и одновременно печальное. Так ли звучала Победа? Слагалась ли она из одной лишь Свободы, или существовало нечто ещё, о чём он просто не ведал?..