Шёлковое сердце

      Когда грянул гром, небо раскрылось: резко зашумела вода и прибила пыль песков. Лун застал редчайший момент — пустыня умывалась слезами за всех тех, кто не мог себе этого позволить, она всех оплакивала и облегчала чужие души.       — Слабый, — Паскаль звучал по-особенному звонко, холодно сквозь ненастье.       И лицо его ожесточилось — гнев сошёл — но Лун не решался смотреть ему в глаза, сидя в песке. Ничтожный вид юноши подстегнул Паскаля к долгим, взвешенным словам, полным ядовитого разочарования: Паскаль обращался в них не только к Луну, но и к призракам.       — Гармок слагался из грубости и жестокости — ими управляло его детство. Я полагал, он — лучшее, что удавалось создать мне, я знал его сердце и душу больше, чем он сам, и вместе с ним контролировал его Победы. В нём было много силы, Лун, — подчеркнул Паскаль, хотя глядел поверх Луна, в пустоту, — и в благодарность за эту силу мне всегда щедро отсыпали золото. Однако я упустил кое-что: этот дракон, пришедший из угольной, стальной скорлупы, сумел развить свой собственный Разум. Он оказался пронициательным, и это озлобило его по-особенному, — Паскаль на миг заговорил сквозь зубы и самозабвенно дёрнул рукой, — озлобило на меня. Ха-ха-ха!.. Неведанными мне путями другие Истины Мира шли к нему. Он дерзко, самоуверенно говорил мне о Крае Земли, чьи запахи якобы чуял сквозь туманы скал, о Безвременье — ты ещё не знаешь, что такое Безвременье, Лун, но он, он!.. Он в твоём возрасте уже знал. Но что в итоге? Женщина из человеческого рода позволила разобрать его гигантскую тушу на трофеи! Ни Край Земли, ни Безвременье не спасли его.       Лун содрогнулся. Голос Паскаля теснил и распугивал его неуверенные, задушенные мысли.       — Что касается тебя — я выбрал другой путь, — Паскаль заговорил быстрее, тише, и даже полуприсел, чтобы взять Луна за подбородок, и тогда дождь заколотил по его бледным щекам, — я сделал так много, мальчишка, чтобы ты ощущал себя единственным, для кого существовал мой мир и я сам. Я выбрал Любовь и пути Любви, я подарил тебе детство с теплом и радостью, следуя одному из учений о том, что именно эти составляющие взращивают истинную силу… И просчитался вновь.       Пленённая женщина давно выбилась из сил. Она лежала спокойно, вероятно, смирившаяся с любой из своих участей, и её почти остановившееся сердце смолчало, когда Лун тайком полуобернулся к ней. О, каким стало лицо этого юноши! Невиданная серость залегла на нём, тяжёлые печати безысходности заострили взгляд.       Сила разочарования Паскаля в нём была такой, что теперь Лун хотел убить эту женщину. Не в том страстном и непреодолимом чувстве, а просто — лениво, глухо, точно не женщина она, а та самая бабочка Паскаля, чародейская, а, значит, и неживая вовсе, пустяковая. Но, чем дольше Лун смотрел ей глаза в глаза, тем больше видел невозможного: глубокие всполохи её чёрных зрачков складывались в искры караванов и жёлтых пустынь, в яркие крики десятка людей, в жаркие поцелуи мужа и шумный топот ребятишек. Ни побеждённых драконов, ни их выдубленных шкур.       — Что тебе стоило тогда противостоять Гармоку, Лун? — всё говорил Паскаль, и Лун тут же, точно ведомый ещё не округлившимся прозрением, легко скользнул на поводу воспоминаний.       Вот они с Гармоком лежат на бархатном серпе песков и греют друг друга дыханием; Гармок не свирепствует, как тогда, на ринге, а говорит о Крае Земли и называет его, Луна, глупцом — по-братски насмешливо.       — Неужто в тебе не было желания спастись?.. Толпа на трибунах не подогрела твои амбиции? Ты не захотел восхитить её и стать любимцем? Твой успех нам обоим принёс бы такие лавры, о которых ты помыслить не можешь!..       Лун отвернулся от тихой женщины. Ложбинка залегла между его бровей, и юное лицо вдруг сделалось взрослее и суровее.       Лун на мгновение представил себя в далёких землях с Гармоком, и это ощутилось им правильно. Он понял, что теперь ни за что не навредит пленнице и не позволит этого сделать Паскалю, и оно тоже — правильно. Правильно, потому что душа не горит в противоречиях, не тяготится, не плачет.       Переставало плакать и небо.       — Я не хотел лавров, — сознался Лун, которому в одночасье открылось столь многое, стоило ему прислушаться к себе, — и золота не хочу ни для себя… Ни для тебя. Пускай ты и любишь золото, ведь из него все твои пояса, перстни и рукояти кинжалов.       Судорога пробежала по губам Паскаля, он поджал их и тем самым обнажил то самое, что изначально попытался утаить, но до чего Лун легко добрался.       Юноша поднялся на ватных ногах, распрямился. Он стоял, чуть ссутулившись и глядел исподлобья, но — готово.       — И я не хочу учений о Мире, если они о том, что нужно убивать. Я… Не хочу Леса, не хочу… Зелени и Края Земли, если дороги к ним лежат через ринг, я никогда не смогу жить в Горах, потому что Горы всё равно что скалы, что бы ты ни говорил, я люблю твоих бабочек, морские камешки и ракушки, но я стану жить без них, если из этого будет слагаться… — Лун никогда не думал, что так непросто самостоятельно определять слово; на мгновение он позволил себе остановиться и приложил ладонь к груди. — Голос.       И заулыбался, просветлел вдруг. Засмеялся.       — Голос!       — Голос? — хлёстко повторил Паскаль. Никогда прежде те цветы, которые он взращивал на изменчивой воде своих слов, не гнулись против ветра. — Я твой Голос!..       — Нет, — решительнее зазвучал Лун. Раскрылись его плечи. Приподнялся подбородок.       Ещё жизнь назад Лун и помыслить не мог, что подобные слова лягут ему на язык, однако теперь он ни за что бы не удержал их в себе:       — Я остануюсь один, дорогой Паскаль!.. Один на всей земле со своим Голосом.