jap

11

Чонгуку одиннадцать, когда в дом напротив переезжает семья из Японии. Он становится на принесенную из ванной комнаты подставку и цепляется пальцами за высокий подоконник, чтобы получше разглядеть новых соседей. Сидящий за столом кухни старший брат медленно жует бутерброд, даже не интересуясь происходящим на улице. Мама громко хлопает дверью, скидывая звенящую связку ключей на тумбочку в прихожей. Чонгук помнит, что в тот день она пришла в белом сарафане и широкой шляпе, тон голоса был взволнованным, слегка раздражённым, а глаза постоянно то мокли, то высыхали. Вечером Намджун ведёт его в пригородный бар. После того, как папа ушёл на фронт, брат начал часто встречаться со старшими людьми и много пить, обсуждая политику. Папа всегда обсуждал политику. Это было скучно, но он говорил, что взрослая жизнь скучная сама по себе. Чонгук чувствует себя взрослым в этот вечер, потому что ему очень-очень скучно. – Я не хочу даже думать о том, что нация, которая терроризировала нас годами, теперь будет свободно передвигаться и жить тут, – господин Суджо кривится, щедро затягиваясь сигарой, чтобы тут же потереть пальцами свободной руки слезящиеся от дыма глаза. Совсем такие же грустные, как были у мамы утром. – Они убили всю мою семью, что же происходит, если теперь… вот так… Через пару лет Чонгук поймёт, что глаза старого господина Суджо слезились совсем не от дыма, но сейчас он зло сжимает руки в кулаки под столом и чувство восхищения новыми японскими соседями перерастает в волну ярости, захлестывающую так до боли стремительно, как будто они отобрали у него самую любимую игрушку. – Если бы я мог, то всех япошек бы передавил! – с по-детски искренней ненавистью уверяет Чонгук, возвращая улыбку на лицо, когда взрослые за столом начинают ободрительно хлопать его по плечам, нахваливая. Друзья папы хлопают по плечам только тех, кого по-настоящему уважают – это какое-то глупое правило всех мужчин, которое ему никто так и не объяснил, но и без объяснения гордость за себя затапливает грудную клетку приятным чувством. Приятное чувство мешается с намерением воплотить сказанное в жизнь.

12

Чонгуку двенадцать, когда он стоит перед домом семьи Ким и держит в руках увесистый камень, целясь в окно. Брат рядом с ним смачивает горючим тряпку на горлышке бутылки. Ещё около тридцати минут назад они сидели в баре, нахваливая привезённое из соседней провинции пиво, а сейчас занимаются натуральным мародерством. – Давай, Чонгук, ну же! – Намджун немного пьян, поэтому говорит громче положенного. Это все пугает и, если честно, Чонгук не уверен, что папа одобрил бы такие действия, но все равно размахивается и кидает камень прямиком в чужое окно. На стекле образуются сначала мелкие трещинки от первоначального столкновения, а потом оно крошится, с треском опадая внутрь дома. Брат ликует и смеётся, будто увидел самое потрясающее представление в своей жизни, и делает пару широких шагов вперёд, намереваясь кинуть бутылку зажигательной смеси прямиком к крыльцу, но та приземляется на траву, поджигая клумбы возле забора. Мистер Ким осторожно выглядывает из окна спальни на верхнем этаже, Чонгук ловит его печальный взгляд и на секунду… Всего на секунду становится мучительно стыдно. Он помнит, что на рассвете этого же дня люди в форме забрали брата. В полдень мама жутко злилась, читала нотации и крепко держала его за руку, волоча к церкви. Чонгук не любил церковь. Там всегда жарко и от резкого запаха сандала свербит в носу, но папа говорил, что за свои поступки надо отвечать, поэтому он послушно принимает наказание от главного священника. – Я хочу, чтобы папа поскорее вернулся, – шмыгает носом Чонгук, когда остаётся с пастырем наедине. Слова даются тяжело, пусть мама и учила его быть честным с теми, кто служит богу. В конце концов, он все еще двенадцатилетний мальчик, которому слезы кажутся самой большой слабостью в мире. – Ты должен верить в это, Чонгук, – советует господин Наоки, поправляя воротник облачения. Его глаза темно-карие, практически чёрные, брови, в которых виднеются первые седые волоски – густые, нахмуренные, но взгляд не кажется тяжёлым, разочарованным или осуждающим. Почему-то от этого становится легче. – Где мне взять веру побольше? – Чонгук помнит, как в тот момент обессилено выдохнул, чувствуя тупо бьющее в голову раздражение, потому что с каждым днём надежды становилось все меньше, и одновременно с этим в его маленьком детском сердце становилось больше горя, больше отчаяния и больше потерянности. Ему нужно было за что-то зацепиться тогда, в свои двенадцать, чтобы продолжать верить. И пастырь дал ему возможность. Господин Наоки достал из ящика толстую книгу, одну из таких, какие его папа хранит на самых дальних полочках, и открыл ее, выуживая пальцами небольшой свёрток. Бумага на его краях была желтой, слегка потрескавшейся и примятой в уголках, но, учитывая предположительный возраст подобных вещей, можно было сделать вывод, что хранилось все предельно аккуратно. – Древний список, – объясняет священник, бережно разворачивает потрескавшееся писание и продвигает его вперёд, давая возможность прочесть написанное. – Веками люди верили, что если следовать этому списку, твоя вера станет могущественной. Чонгук привстает, чтобы лучше видеть написанное, и принимается быстро бегать по корявым строчкам глазами. «Кормить голодных Давать приют бездомным Посещать узников в тюрьме Одевать нагих Навещать больных Хоронить мертвых» – Легче легкого! – восклицает он, уже протягивая руку, чтобы забрать список, но господин Наоки внезапно придвигает писание к себе. На бледно-розовых губах в этот момент играет лукавая улыбка, присущая всем старикам, которые знают слишком много, но предпочитают делать вид, что не знают, на самом-то деле, ничего. – Чтобы это помогло тебе, я добавлю один важный пункт, – обьясняет пастырь, черкая пару слов внизу самой обычной шариковой ручкой. Глаза его мелко щурятся, показывая россыпь морщинок на старческом лице, а руки, большие и тёплые, складываются в крепкий замок, когда он заканчивает. «Подружиться с Тэхеном» – Вы с ума сошли?! – Решать тебе, Чонгук, – пожимает плечами господин Наоки, поднимаясь с места. На часах без десяти минут четыре, а значит в скором времени должна начаться очередная церковная служба. – Какое отношение к этому имеет япошка? – плетясь следом за священником, недовольно бурчит Чонгук. Он по-детски складывает руки на груди, слегка выпячивает нижнюю губу и пытается поместить все своё негодование даже в жесты. Пастырь на это, ожидаемо, никак не реагирует – голос его спокоен и твёрд, а взгляд теплый и понимающий. – Огромное. Вера не подействует, если в тебе будет хоть малейшая капля ненависти. Господин Наоки наклоняется, треплет его по волосам и протягивает писание, ставя перед выбором. Чонгук долго колеблется, но колокола начинают звонить, оповещая о начале пятничной молитвы, и он выхватывает список из чужих напряженных ладоней. – Ладно! Я это сделаю, если так надо, чтобы вернуть моего папу.

13

Чонгуку тринадцать, когда он приходит домой и застаёт маму в слезах. Она сидит над кофтой папы в общей спальне, крепко-крепко сжимает ткань в руках и шмыгает носом, прикрывая глаза. Бледные щёки, на которые, словно робкие мазки краски, нанесены влажные дорожки. Ссутуленные, узкие плечи, хрупкие, словно хрустальные, будто тронь – развалятся. Внезапно статный образ матери, обычно давящий своим авторитетом, рушится внутри, с грохотом опадая к ногам. Чувство стыда накрывает огромной лавиной, почти физически помещая в голову новую ответственность: внедряет в самую глубь, осторожно укладывает, закрепляет стальными тросами и оставляет на ближайшие пару лет. Раньше он был в ответе за утренние молитвы и субботние службы, правильное выполнение домашнего задания, уборку своей комнаты и грязные тарелки в раковине. Сейчас – за жизнь папы. За слёзы мамы. За терзания брата. На кровати Чонгук валяется ещё несколько часов, разглядывая каждую трещинку в потолке, прежде чем потянуться в карман. Он вытаскивает и разворачивает церковную бумажку слегка дрожащими пальцами, принимаясь долго-долго читать каждую написанную строчку. «Кормить голодных Давать приют бездомным Посещать узников в тюрьме Одевать нагих Навещать больных Хоронить мертвых Подружиться с Тэхеном» Хорошо, это… Это должно помочь, ведь так? Утром Чонгук надевает приготовленные мамой вещи, привычно путается в джинсовых бретельках любимого комбинезона, купленного на ярмарке ещё пару лет назад, ест сэндвичи с толстым слоем арахисового масла и снимает со стены большую карту, которую раньше запрещал трогать папа. По радио передали, что к полудню на улице будет царить невообразимая жара, поэтому он решительно настроился разобраться со всеми своими проблемами до того, как солнце встанет в зенит. Это, конечно, невозможно, потому что планы феерические, но с расчетом времени всегда получалось как-то туго. Чонгук выкатывает велосипед на передний двор, захлопывая за собой массивные двери гаража с громким лязгающим звуком, когда слышит рычание мотора со стороны дома напротив и направляет на соседей свой удивленный взгляд. Мама Тэхена склоняется над чуть спущенным зеркалом новенького автомобиля, взволнованно бормоча своему сыну про осторожность за рулем, и тот отвечает что-то неразборчивое прежде чем тронуться с места. Она ожидаемо стоит на месте долгие десять минут, провожая взглядом уезжающую машину, будто, стоит отвести взгляд, как тут же что-то случится. Постепенно мелкая дорожная пыль оседает, убирая за Тэхеном вообще какие-либо следы. Честно говоря, это немного злит. Разница у них, ну, от силы около двух или трёх лет, но Чонгук до сих пор вынужден таскаться на своём старом велике, потому что Намджун отказывается учить его водить авто даже в пределах их спального района, в то время как Тэхен свободно передвигается по городу с комфортом. На секунду в голове всплывают слова господина Суджо во время той ночи в баре и недовольство расползается внутри чёрными уродливыми кляксами, подобно тем, которые мама оставляла в своих старых тетрадях, когда папа учил писать ее пером. – Никакой ненависти, – бормочет себе под нос, усаживаясь на неудобное сиденье велосипеда и выезжая со двора. – Здоровее буду. Посещать узников в тюрьме – первая строка, которую Чонгук зачеркивает, когда добирается до местного отделения полицейского бюро. Он немного нервничает, поэтому стоит возле входа несколько минут, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Мама рассказывала, что до снятия японской оккупации в полицейском бюро работали страшные и злые люди, которые учиняли самое настоящее беззаконие. Сейчас все должно быть нормально, но что, если… – Малыш? – тихо зовёт подошедшая женщина, укладывая миниатюрную ладонь на детское плечо, чтобы опуститься на корточки. У неё очень аккуратные и тонкие пальцы с короткими выкрашенными в светло-розовый лак ногтями, поэтому Чонгук думает, что с такими руками впору быть пианисткой или вроде того, но замечает на правильно исхудалом теле служебную форму. – Ты что-то потерял? – Нет, я… – голос предательски срывается, дрожа, поэтому приходится показательно прокашляться, чтобы придать тембру больше недостающей сейчас уверенности. – Нет! Я пришёл в гости к своему старшему брату – Намджуну. – В гости? – уточняет работница полицейского бюро, слегка хихикая. Смех ее совсем такой же изящный, как и пальцы – лёгкий, заливистый и теплый. – В тюрьме нельзя ходить в гости? – слегка расстроено уточняет Чонгук, когда женщина поднимается обратно на ноги и берет его за руку, подводя к двери. Вход выглядит достаточно внушительно: деревянные ставни, массивная дверь, что плотно закрыта на ключ, балки, поднимающиеся до самого неба и порог, три ступени которого кажутся уж очень высокими. – Можно, просто обычно никто не называет это походом «в гости», – ласково обьясняет работница, когда они заходят в здание и движутся к стойке. – Но ведь я называю! Уже к вечеру, возвращаясь назад, Чонгук проезжает мимо дома семьи Ким и, задумываясь, тормозит возле их участка. Он долго смотрит на горящий в окнах свет, подпрыгивает, чтобы разглядеть через забор уже восстановленные симпатичные клумбы с нарциссами и, конечно, не торопится заходить. – Что тебе нужно? Чонгук замирает и медленно оборачивается, словно пойманный с поличным преступник. У Тэхена, стоящего теперь напротив, тяжёлый взгляд, скрещенные на груди руки и стиснутые зубы – все первые признаки открытой враждебности. Невольно хочется отступить назад, но отступать перед япошкой – низость, поэтому он упорно держится. – Я хотел извиниться, – гордо вздергивая подбородок, сухо кидает Чонгук, опираясь на свой велосипед. Ему кажется, что ответ получился вполне достойным для человека, который только что пытался разглядеть происходящее у соседей дома. Тэхен тяжело вздыхает, протискиваясь в уже открытую калитку, чтобы тут же со свистом захлопнуть ее перед самым носом Чонгука. – Никому не нужны твои извинения.

14

Чонгуку четырнадцать, когда он застаёт Тэхена, моющего свою машину, на отшибе их городка. На капоте выведено уже размытое «убирайся, япошка», и Тэхен яро трёт надпись, оставленную, предположительно, баллончиком, желая поскорее от неё избавиться. Давать приют бездомным – вторая строка, которую получилось зачеркнуть ещё пару месяцев назад. Подмастерье, помогающий отцу, а после и Намджуну, все жаловался им с мамой на неудобный диван в гараже, поэтому они решили выделить ему пустующую комнату старшего брата. Все это временно, конечно, всего-то до возвращения Намджуна из тюрьмы, но пастырь сказал, что за исполнение написанного считать можно, так что и переживать больше не стоит. В любом случае, два пункта за два года – медленно. Чонгуку было трудно понять, что надо делать, чтобы исполнить все остальное, поэтому он решил обратиться за помощью к тем, кто постарше. И, конечно, исполнить ещё одну строчку из списка заодно. – Содовая, – блеет Чонгук, протягивая вперед бутылку с напитком. Замечает, как плечи Тэхена напрягаются, выдавая нервозность, поэтому продолжает, – Я принёс тебе… содовую, – уже тише заканчивает он, ставя тару на песок. Тэхен долго молчит, презрительно оглядывает чумазого Чонгука с ног до головы и все-таки берет содовую. Губы невольно растягиваются в довольной улыбке, и он уже предвкушает то, как вычеркивает имя этого япошки из своего списка, но япошка, сжимая стеклянное горлышко бутылки, целится прямиком в ближайшую мусорку. Прямое попадание. Впрочем, и сам Тэхен надолго не задерживается. Молча садится в машину, молча заводит мотор и так же молча уезжает. – Ты не принял его подарка? – уже вечером мягко спрашивает мама, ероша волосы сына на затылке. Тэхен утыкается носом в сложенные на столе руки и долго молчит, пытаясь подобрать верные слова. – Я даже не пью содовую, – хмыкает он, слабо улыбаясь. – Желание Чонгука неискреннее, будто он вынужден появляться в поле моего зрения время от времени. Мне тяжело строить что-то, когда это «что-то» несёт в себе грязный подтекст. Папа слабо смеётся с его формулировки, откладывая в сторону газету с новостями, заголовок которой пестрит ярко-красными буквами для привлечения внимания. Ничего интересно в их городке, на самом деле, не происходит, но цены на книги недавно резко подскочили и единственное чтиво, оставшееся на вечер – пресловутые статейки по подписке на еженедельник, приносимый каждую пятницу. Не сказать, что было это сильно дешевле, но сэкономленные с книг деньги получалось заполучить себе в качестве карманных, хотя мама всегда недовольно бурчала, вытаскивая купюры из кошелька.  – Проведи с ним немного времени. Он узнает тебя получше и тогда это «что-то» может стать искренним. Тэхен тяжело вздыхает. Провести немного времени? Утром следующего дня Чонгук просыпается немного раздавленным. Он скучает по папе и винит себя в том, что не знает, как продолжать исполнять писание. Дома совсем пусто и даже подмастерье, обычно составлявший компанию за завтраком, уехал за новыми деталями ещё на рассвете. Аппетита нет, отсутствие хотя бы какой-то компании вгоняет в тоску ещё больше и яркий свет солнца за окном внезапно кажется самой раздражающей вещью на планете. Созерцая пейзаж за окном, через некоторое время в голову пришла мысль, что люди на улицах выглядят счастливыми, каждый по-своему. Действительно ли они счастливы или просто выглядят таковыми? В любом случае посреди славного полудня в конце июля люди казались счастливыми, и Чонгуку было злостно как никогда. Казалось, он один не вписывается в идущую своим чередом жизнь. Чонгук умывается, рассматривая собственное отражение в зеркале ванной комнаты неприлично долго: особенно внимательно он следит за капельками воды, стекающими по подбородку, которые, осторожно перебираясь на шею, скрываются за вырезом широкой футболки и, в конце концов, зарывается влажными пальцами в волосы, пытаясь придать им опрятный вид. В главной комнате становится ещё более тоскливо, потому что над каменным камином, заставленным различными безделушками, висят семейные снимки. Чонгук тащит с кухни тяжелую табуретку, которую вплотную приставляет к стене, чтобы забраться на неё и снять с гвоздика висящую в резной рамке фотографию. На эту же табуретку он и садится следом, понуро опускает голову и пальцами поглаживает толстый слой стекла, стирая с блестящей поверхности накопившуюся пыль. – Ты не возвращаешься из-за того, что я ещё не все сделал? – смотря на черно-белый снимок папы в фоторамке, тихо спрашивает Чонгук.  От тоски в собственном голосе хочется завыть – глаза наполняются слезами, сразу же краснея. Охарактеризовать свои чувства грустью было бы неправильно, потому что грусти, как таковой, он совсем не чувствовал. Несправедливо, ведь так? Кто-то веселится и наслаждается полной родительской поддержкой, а Чонгук, совсем маленький и такой одинокий, вынужден сидеть в главной комнате своего огромного пустующего дома и смотреть на улыбающееся лицо отца с потертого снимка, сделанного накануне отъезда. Громкий стук в дверь прерывает предательское самокопание, которое успело пустить крепкие и толстые корни, намереваясь задержаться внутри как минимум на неделю. Приходится вытереть лишнюю влагу пальцами, спешно повесить рамку на место и выйти из комнаты.  – Кафе, – одновременно с тем, как открывается дверь, четко выдаёт Тэхен.  – Что? – Ты хотел подружиться со мной, так? Чонгук неловко заминается, не спеша отвечать. Чувствует он себя, откровенно говоря, странновато и слегка растеряно. Ещё недавно его выгнали подальше от соседнего участка, не разрешив принести банальные извинения, а сейчас заявляются на порог дома с предложением прогулки. Разумеется, Чонгук… Хотел бы вернуть папу, особенно сильно это желание преобладало сегодня и для этого нужно выполнить все, что написано в писании, следовательно, подружиться с Тэхеном в том числе. Ну, в принципе… – Хотел бы, япошка. – Тогда запоминай, Чонгук, – немного раздраженно звучит в ответ. – Мое имя – Ким Тэхен, а не япошка. И прямо сейчас мы идём в кафе. Небольшая таверна на углу всегда была популярным местом среди местных. Там подавалось все, что только можно было вообразить. То есть, буквально, начиная с мороженного и молочных коктейлей, заканчивая крепким алкоголем, идущим в комплекте с плотным ужином, за которым вечером приходят уставшие с пляжа люди. Чонгук помнит, что в тот день практически все столики были пусты, потому что на улице царила знойная жара, а воздух был спертым и тяжёлым, таким, когда ничего, помимо плавания в прохладной воде, не хочется. Официант за стойкой выглядит достаточно скучающим, когда они заходят внутрь. Колокольчик на двери громко звенит, заставляя мужчину лениво повернуть голову в их сторону и нахмуриться. Чонгук смотрит, как Тэхен первым присаживается на высокий стул, следом протягивает руку, помогая забраться на соседний, и только тогда к ним подходят, недоверчиво щурясь. – Что будешь? – с легкой улыбкой спрашивает у него мужчина, доставая блокнотик. Его форма слегка примята снизу и фартук заляпан брызгами от сладких напитков, но, пусть внешний вид оставляет желать лучше, в целом выглядит он достаточно дружелюбно.  – Я бы хотел два шарика шоколадного… Официант мгновенно меняется в лице, словно не осталось и следа того милого человека, чей голос всего секундами ранее был наполнен радостью – презрительное фырканье вырывается из искривлённого в недовольстве рта, когда мужчина опирается на вычищенную стойку руками, наклоняясь ниже. – Мне все равно, япошка. Я спрашивал не у тебя. Губы Тэхена сжимаются в одну тонкую линию, будто неконтролируемый поток ответных слов непременно польётся из него, стоит только начать, и Чонгук чувствует себя крайне скованно под двумя давящими взглядами в такой атмосфере, но все равно достаёт деньги из кармана любимого джинсового комбинезона и кладёт их на высокую стойку. Бронзовые и слегка затертые монетки мелко дребезжат, сталкиваясь друг с другом, когда приземляются на стеклянную поверхность. – Два шарика ванильного мороженого, пожалуйста, – лепечет он мужчине, чьё лицо тотчас озаряется широкой улыбкой.  – Ванильное мороженое не имеет смысла, – чуть позже пожимает плечами Тэхен, пока они сидят на лавочке возле таверны. Он отбирает у Чонгука рожок с пломбиром, делая пару укусов. Зубы от подобного зрелища сводит нехило, потому что, серьезно, кто вообще додумается кусать мороженое? Солнце припекает макушку, накрытую чёрной панамкой, и лакомство предсказуемо быстро тает, тонкими ручейками скатываясь сначала по вафельному рожку, а после – к самым пальцам, делая руки липкими. Через пару лет Чонгук узнает о том, что Тэхен и вовсе мороженое не любит, но сейчас только громко возмущается, пихая чужое плечо. Это были карманные деньги на ближайшую неделю, которые он позаимствовал из маминой копилки, стоящей на камине, так что и тратить их на всяких наглых японцев в планы уж никак не входило.  – Ты же сказал, что мое мороженое не имеет смысла! – Но я не сказал, что не буду есть его. Они долго разговаривают по дороге домой, поэтому Чонгук ловит себя на мысли, что, возможно, немного ошибался, ведя себя так категорично по отношению к новоиспеченным соседям. Внезапно оказывается, что внутреннее отторжение, заложенное рядом стереотипов и общественным мнением, из головы убрать достаточно трудно. Заслужил ли Тэхен такую ненависть и пакости на самом деле? Ответить на этот вопрос кажется непосильной задачей. В конце концов, он всего лишь такой же мальчик, как и Чонгук, который не выбирал, где родиться, и историю абсолютно не вершил, чтобы сейчас за неё же отдуваться. Справедливы ли взрослые, призывающие гнобить шестнадцатилетнего мальчика за его происхождение? И, что ещё страшнее, существует ли та самая пресловутая справедливость в мире, если практически все, что происходит вокруг - палка на двух концах?  – Мы уже подружились? – решается спросить Чонгук, когда наконец приходит время расходиться по домам. На улице становится немного прохладно, люди возвращаются с пляжа, накинув на плечи влажные полотенца и солнце постепенно уходит за горизонт, уступая место сумеркам. – Я могу вычеркнуть тебя из своего списка? – Какого списка? – Чонгук замечает, как во время этого уточнения брови Тэхена удивленно ползут вверх и голос его немного неуверенно сипит. – Древний список господина Наоки! Вечером Тэхен идёт в церковь. Он не церемонится, когда с размаху открывает дверь господина Наоки и застаёт пастыря за чтением библии. Злость из груди с клокочущим звуком поднимается к самому горлу, образуя внутри огромный ком. Ему, на самом деле, особо-то и дело до Чонгука нет, но какой-то непонятный внутренний порыв разжигает в нем яркую вспышку честности и неожиданного сострадания. Никто не имеет права заставлять маленького мальчика бегать по городу с церковным писанием в руках, слепо тыкаться в написанные кем-то от балды строки и вершить добро, не зная, что это самое «добро» означает на самом деле. – Зачем вы дали ему этот список? Священник тяжело вздыхает, грузно захлопывает книгу и откладывает ее в сторону, указывая на стул подле себя. В помещении чувствуется прохладный ветер, слегка завывающий через мелкие несостыковки меж рамой и подоконником в местах, где дерево подгнило, и из-за этого становится немного зябко. Господин Наоки, спокойно восседающий за чтением, в своём чёрном балахоне этого, естественно, не чувствует – он спокоен и уверен в каждом последующем слове или действии. Ни в глазах, ни в тоне голоса, ни в жестах нельзя уловить хотя бы каплю дискомфорта или раздражения, обычно сопровождающего всех взрослых людей большую часть времени.  – И тебе здравствуй. Тэхен не двигается с места. – Мне не нужна наигранная вежливость, мне нужен ответ на мой вопрос. Вы сказали маленькому мальчику, что если он взмахнёт волшебной палочкой, то его папа вернётся? Сами-то верите в это? – Если такова воля бога, то он сделает все, что угодно. Нужно верить во что-то, сын мой. – У меня есть вера, – твёрдо говорит Тэхен. – Вера в себя, а не в вашего воображаемого друга на небесах. Как вы потом объясните Чонгуку, почему бог может не захотеть вернуть его папу домой?

15

Чонгуку пятнадцать, когда он пихает в свой рюкзак тёплую вязанную кофту и пару пачек парацетамола. Родители семьи Ким уехали из города пару дней назад, поэтому сегодня он наконец набрался смелости и решил зайти к Тэхену. Конечно, их трудно назвать закадычными друзьями, но держаться на уровне более менее близких знакомых получается действительно неплохо. Пару раз в неделю они выходили гулять, разговаривая на берегу городской речки практически до посинения, но недавно домой вернулся Намджун, и все стало немного напряженнее. А еще внутри появилось странное чувство, которое трудно охарактеризовать определенными словами. Да и не привык Чонгук копаться в чертогах своего разума, выуживать оттуда какие-то объяснения или делать выводы – не по его части часами пялиться в стену, стараясь все расставить по полочкам. Но чувство все еще было. И было оно все еще странным. Беспокоило, тревожило, заставляло сомневаться. Непонятно откуда взявшееся тепло к Тэхену, щекочущее внутренности в моменты случайной близости и ропотный трепет, сковывавший тело время от времени. Итак… Навещать больных – третья строка, которую Чонгук зачёркивает, когда открывает калитку дома напротив и, воровато оглядываясь, проскальзывает внутрь. Пару часов назад Тэхен появился на пороге едва стоявшим на ногах. Смуглая и бронзовая кожа, обычно будто бы напитанная солнечным светом, бледно отливала, давая яркому и нездоровому румянцу проявиться на щеках. Честно говоря, Чонгук жутко испугался, когда Тэхен, покачнувшись на нетвердых ногах, практически свалился на пол. Он до сих пор помнит, как в тот день еле сдержал позыв позорно расплакаться от щемящего в сердце сожаления, развернулся и убежал к себе домой, чтобы принести сюда все необходимое. – Выпей вот это, – требует Чонгук, выдавливает несколько таблеток из пластинки и тут же хватается за другую пачку лекарств. – Ещё вот это, вот это… И вот это… Не забудь вот это тоже. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивало в фиолетовые пятна улицы, проходилось по крышам домов, оставляя там разгоряченные следы своего присутствия, и пробиралось на небольшую кухню, позволяя увидеть мелкие частички пыли, витавшие вокруг. Тэхен напряжённо хмурится, закутывается в свое тонкое худи сильнее и поднимается с места, чтобы уложить широкие ладони на плечи паникующего Чонгука. Тот легко вздрагивает, наконец останавливая вереницу непрерывных действий и застывает, словно вкопанный, подбирая нужные слова. – Я волнуюсь, – наконец честно признается Чонгук, поднимая голову. Они сталкиваются взглядами. Руки Тэхена горячие, практически обжигающие, и внутри желудка что-то предательски тянет, неспешно поднимается к горлу, образовывает сладкий комок наслаждения и расползается приятной робостью внутри, напоминая смущение, которое пузырится внутри каждый раз при чтении незамысловатых романов в библиотеке при церкви. Чонгуку и правда волнительно. Но волнение это настолько отрадно, что будь его воля – стоял бы вот так часами, рассматривая обрамленные длинными ресницами медовые глаза, в центре которых только утягивающая в себя чернота расширенных зрачков. – Волнуешься из-за моих прикосновений? Тихое «да» тает на языке, оставаясь неозвученным, когда Чонгук выворачивается из крепкой хватки и порицательно качает головой. Он смаргивает наваждение, пеленой застилающее разум и наконец вспоминает, зачем вообще сюда пришел. Отойти от Тэхена трудно, потерять момент, в который можно сказать то, что на самом деле хочется – тоже, но сейчас все это совсем не имеет значения. – Какой же ты все-таки придурок, Тэхен, – бормочет Чонгук себе под нос, расстёгивает язычок рюкзака, стоящего на стуле, и достаёт оттуда принесенную кофту, чтобы накинуть на чужие продрогшие плечи. Кофта большая и серая, крупно вязанная, а оттого наверняка теплая. – Возьми. Я принёс специально для тебя. Одевать нагих – четвёртая строка, которую сегодня удаётся наконец-то вычеркнуть. И не сказать бы, что это было в планах. – Ты голоден? – участливо спрашивает Тэхен, когда наконец усаживается за стол. И Чонгук на самом деле голоден, поэтому кивает в знак согласия и лезет за книгой рецептов, которую мисс Ким хранит на верхней полочке. В готовке он, на самом деле, далеко не спец. Мама пыталась научить всему, что знает сама, но выходило из ряда вон плохо, так что и навыки остановились на уровне любительского завтрака, которым особо-то не наешься. Трудно с этим осознанием взять на себя роль временного повара, но перед глазами шаговая инструкция, благодаря которой дело должно пойти гораздо легче. Предположительно. – Ты не против того, что я хозяйничаю на твоей кухне? – листая исписанные страницы, вдруг спрашивает Чонгук, прежде чем полезть за нужными ингредиентами в холодильник. – Решил спросить это тогда, когда уже сделал половину дела? Тэхен был вредным и порой раздражал. Это не зависело от возраста – было ему семнадцать или двадцать шесть – просто дразнить кого-то в принципе одна из черт его характера. Правду о том, что дразнить кого-то в принципе одна из черт его характера только тогда, когда этот «кто-то» ему нравится, Чонгук узнает много лет спустя. Сейчас же он принимается рыться в поисках сковородки и внимательно изучать пошаговые рецепты, записанные на примятых страницах размашистым почерком. Через время Тэхен ворчит на слишком крупную шинковку, они шуточно пихаются, и веселый смех заполняет мрачную кухню, согревая ее гораздо сильнее, чем еще недавно присутствующие тут солнечные лучи.

16

Чонгуку шестнадцать, когда он копается в холодильнике, пытаясь найти что-то для легкого перекуса. Мама стоит за его спиной, бегая глазами по церковному писанию господина Наоки, которое лежит на кухонной тумбе. Почти все пункты в списке зачеркнуты простым карандашом, так незаметно, как это только возможно, чтобы после была возможность эти линии стереть. – Пригласи друга на обед, – вдруг предлагает мама, усаживаясь за стол, чтобы кивнуть головой в сторону списка. – «Кормить голодных» ещё значит «пригласить друга на обед». У Чонгука ожидаемо загораются глаза. Он едва держится, чтобы не вскрикнуть от радости, когда поворачивается назад и практически подскакивает к столу, опираясь о поверхность руками. Мама про новых соседей никогда не говорила, держалась дистанционно и определенно вежливо, то есть, показательно не презирала, но и чествовать не спешила – полный нейтралитет в самом наглядном его проявлении. Они впервые заговорили о перспективе пригласить Тэхена в гости, в то время как Чонгук у него дома бывал чаще, чем у себя. – Правда можно? – тогда неверие и удивление преобладали над другими эмоциями, хотя все, чего правда хотелось – просто плюнуть на всевозможные условия и ультиматумы, которые за этим последуют, и согласиться. – Конечно. Стол, накрытый белой скатертью, пышет разнообразием блюд традиционной корейской кухни, но в самом центре стоит какая-то закуска, присущая только японцам – Тэхен принёс ее в контейнере и неловко топтался на месте, когда объяснял, какие у него были баталии с папой, настоявшем на том, чтобы не идти в гости с пустыми руками. Чонгук внимательно изучал карааге из курицы, пока его мама выпытывала рецепт и удивлено хлопала глазами, слушая россказни про отличную от привычной культуру. На самом деле, было весело. Разговор за столом не утихал даже тогда, когда рот был занятой едой, и наверное в этот момент от непредвзятого отношения к Тэхену на душе стало светло. До тех пор, пока в прихожей не открылась дверь, которая тут же хлопнула. Послышался шорох одежды, возня и звон ключей, упавших на тумбочку. Внутри у Чонгука что-то нещадно похолодело, будто на голову вылили ведро ледяной воды, чтобы смыть с лица всю счастливую краску, так упорно оставляемую приятным обедом. Его испуганный взгляд невольно цепляется за маму, чьи плечи напряжены в таком же безмолвном ожидании. – Мам, представь себе, съездил на… – Намджун показывается в проеме кухни и улыбка, широкая и теплая, внезапно меняется на полное безразличие. Он пятится назад, ведомый, как кажется по началу, шоком, и исчезает за стенами прихожей. Мама облегченно выдыхает, будто до этого готовилась к самому худшему, а после цепляет палочками кимчи и подкладывает Тэхену двойную порцию, тепло улыбаясь. На пару мгновений все позволяют себе расслабиться и вспомнить, на какой теме они остановили своё бурное обсуждение, только надолго сохранить мирную обстановку не получилось: старший брат с грохотом заваливается обратно. В руках его оружие. – Убирайся из нашего дома, паршивец! – громко кричит Намджун, снимая ружьё с предохранителя. Все остальное в памяти происходит туманно и быстро, как сказали бы сейчас, мутно из-за стресса, который психика старается стереть. Чонгук мгновенно поддаётся утягивающей в свои глубины панике, тонет в ней без единой попытки выбраться, потому что видит, как дуло оружия вплотную прилегает к загорелой коже лба Тэхена, практически вдавливаясь в нее. Он хватает брата за хлопковую футболку и тянет на себя, рассыпается в проклятиях, громко ругается, выдавая слова, значение которых ему неизвестны – услышал их, когда папа как-то перебирал свою машину в гараже. – Я уйду, – тихий усталый голос прерывает гневную тираду. Тот самый голос, который Чонгук уже успел выучить наизусть – каждую ноту, каждую интонацию – понятия не имея, как хорошо будет знать его в будущем. В любом состоянии – когда он сломается, когда станет уставшим, больным, печальным, когда его обладатель будет жарко признаваться в любви между поцелуями и радостно делиться своими мечтами. Тэхен поднимает руки вверх в сдающемся жесте, показывая, что вот, уходит, исчезает, сдается под давлением и медленно пятится к выходу, смотря на собственные ботинки. Как только дверь за ним закрывается, старший брат ставит ружье обратно на предохранитель и с оглушительным грохотом бросает его на пол, отпихивает ногой в сторону, заставляя прокатиться по полу все с таким же рокотанием и подходит ближе, наклоняясь. Глаза у Намджуна темные, практически черные, в их глубине плещется нескрываемая ярость, от которой даже брови опускаются вниз, утяжеляя взгляд. – Послушай, если я увижу, что ты водишься с этой крысой, то отлуплю тебя при всех! – Чонгук помнит, что на этих словах ему стало больно. Не мог вспомнить, была ли та боль от крепкой хватки старшего брата на плечах или боль от разбитого вдребезги сердца, но больно было определённо. Больно было адски. Он все еще хотел приносить к дому напротив два шарика шоколадного мороженого в жаркие дни, готовить пересоленную яичницу по вечерам на небольшой запыленной кухне и учиться, как нарезать помидоры, чтобы шинковка не была слишком крупной. Хотел слушать истории про японских самураев, читать инструкции к лекарствам, пробовать куриное карааге, изучать размашисто написанные рецепты мисс Ким в кулинарной книге и долго-долго разговаривать на берегу пляжа, дрожа от холода. Чонгук хотел дружить с Тэхеном. Нет. Чонгук хотел с Тэхеном жить. Во всех смыслах этого выражения. Поэтому он неконтролируемо дергается, пытается вырваться из чужих рук, брыкается, кричит и плачет, плачет, плачет – надрывно заливается горькими слезами, вымещая всю копившуюся это время обиду. Обиду на мир, на людей, на семью. На каждое гнусное слово, брошенное в спину Тэхена острым ножом, на каждое ложное обвинение, сказанное без доказательств и на каждое прикосновение, сделанное с целью навредить. Неправильно. Все неправильно, все должно быть не так. Это терзает душу, впивается в нее острыми когтями, тянет, болезненно вонзается зубами и пускает внутрь яд, чтобы не забылось, не улеглось, не зажило. – Ненавижу тебя! – в сердцах орет Чонгук, не зная, как иначе выразить сжимающее горло отчаяние, и этим наконец заставляет брата удивленно разжать пальцы на его плечах и отступить назад. – За что ты так ненавидишь Тэхёна? За то, что у него лицо врага? Глупец! – сквозь злые слёзы шипит он. Недолгое замешательство дает возможность добраться до выхода и немедля проскользнуть на задний двор. – Ты должна прекратить этот бред! – кричит Намджун, когда Чонгук скрывается за дверью. Мама комкает кухонное полотенце и с силой кидает его на стол, устало потирает переносицу, жмурит глаза, дергает увесистые кольца на пальцах. – Что прекратить? – наконец устало уточняет она. – Запретить шестнадцатилетнему мальчику думать, что он может как-то помочь своему отцу? Скажи мне, Намджун, что в этом такого плохого? – Ничего, – практически шепча, отвечает он, цепляясь за спинку деревянного стула напряженными пальцами. Широкие плечи внезапно понуро опускаются, а голос снижается до едва слышного. – Вот только придёт день, в который нужно будет сказать ему, что япошки убили нашего папу. Мама с силой толкает Намджуна двумя ладонями, вкладывает все своё негодование в этот жест и больно тычет ему пальцем в грудь, хмуря аккуратные тонкие брови. – Не смей говорить, что твой отец погиб, – предупреждает она, но в конце концов сдается на тяжелом выдохе. – И даже если так, то не Тэхен в этом виноват. Тэхен тоже чей-то сын, Намджун.

17

Чонгуку семнадцать, когда Тэхена тяжело избивают. Узнает он об этом тогда, когда дверь открывает заплаканная мисс Ким. Лицо ее, осунувшееся и посеревшее, такое, словно прошедшие годы в одночасье решили оставить свой отпечаток, иногда до сих пор всплывает в памяти, посылая по спине табун неприятных мурашек. Страх. Липкий, выворачивающий наизнанку и душащий страх, не позволяющий сделать даже вдох. Через час мама прогревает машину под бурчащие возгласы Намджуна, предлагающего поехать завтра, ведь улицы уже темные, а дороги завалены снегом. – Не хочу, чтобы вы пострадали, – в свое оправдание говорит старший брат, перехватывая у мамы ключи от автомобиля, чтобы сесть за рулем. По недавно выпавшим сугробам ехать действительно тяжело и, быть может, идея подождать до утра здравая, но сердце Чонгука, бедное, дрожащее, влюбленное, ломилось через ребра, лихорадочно подталкивая вперёд, будто присутствие его что-то изменит. Объяснишь разве, почему люди стремятся помочь любимым тогда, когда от них совсем ничего не зависит? Да и поймёт ли кто-то желание положить весь мир к ногам одного единственного человека даже при условии, что это невозможно? Чонгук слабо трясётся, роняя горячие слёзы на больничный кафель и поплывшим взглядом смотрит на церковный список в своих руках, где, благодаря Тэхену, зачеркнуты все пункты. Кроме одного. Хоронить мертвых. – Как думаешь, япошка… – Его зовут Тэхен, – мрачно отрезает Чонгук, прерывая старшего брата. Намджун выглядит крайне возмущенным, мешая кофе из автомата пластмассовой палочкой, но терпеливо поджимает губы и спешит исправиться. – Как думаешь, Тэхен поправится? Вопрос этот остаётся без ответа. Ходить в больницу каждый день постепенно входит в привычку. На улицах поздно светлело и рано темнело, поэтому внутри практически всегда горели лампы. В субботу вечером мама уходила молиться в церковь, а Чонгук садился на стул в коридоре возле палаты Тэхена и ждал новостей. По субботам все уезжали в город, и в коридоре становилось тише обычного. Разглядывая витавшие в безмолвном пространстве частички света, он пытался разобраться в себе. Что он чувствует? И каких чувств люди ждут от него? Чонгук не мог подыскать правильный ответ. Иногда он протягивал к витающим частичкам света руку, но пальцы ничего не касались. Память Чонгука пахла, звенела и шуршала. Она несла запахи и ощущения, простираясь так далеко, как только возможно. Будто издеваясь, память ни на секунду не забывала ничего, что было связано с Тэхеном, а может не хотела забывать, участливо подкидывая все, что пылилось на задворках когда-то израненной детской памяти. Еще пару недель назад они отсчитывали дни до Рождества, зачеркивая красным маркером черные календарные цифры, а сейчас Тэхен лежит в палате с угрозой комы. Жизнь кажется длинной, но люди нерационально используют ее. Постепенно все ускоряется, а ошибки остаются. От пяти до девяти человек участвовали в избиении. С этим осознанием Чонгук мирится изо дня в день, пока не приходит к мысли о том, как все-таки просто быть храбрым в толпе. Смог бы кто-то высказать то же нетерпимое отлагательств презрение Тэхену один на один? Стал бы прикладывать столько силы, когда бил ни в чем неповинного девятнадцатилетнего парня? Никто не знает наверняка. Но вот в чем заключается суть: любой человек может смотреть на другого свысока только тогда, когда помогает ему подняться. Люди из полицейского бюро обещают разобраться, но с отвращением кривят губы, смотря на израненное лицо Тэхена и его огромные гематомы по всему телу. Чонгуку хочется закричать: «Мы смотрим на это каждый день! Как вы смеете отворачиваться, когда это – результат работы граждан вашего города?», но он лишь приобнимает мисс Ким одной рукой и не кричит. Он, на самом деле, практически не разговаривает. Внезапно Чонгуку становится стыдно жить в месте, где справедливость – пустой набор букв, который никак не ассоциируется с правосудием. Дни перестают иметь четкие границы, сливаясь друг с другом. Иногда, утопая ногами в высоких сугробах на подходе к больнице, он ощущает себя так, будто идет по вязкой липкой трясине, засасывающей глубже в себя. И только маленькое пространство коридора возле палаты Тэхена становилось спасательным уголком, в котором можно спрятаться от нагнетающих мыслей под шумом кофейного аппарата и резким запахом лекарств. В одно утро, а может, то был уже вечер, – точно запомнилась только непроглядная темнота за окнами – Чонгук чистил принесенный Намджуном апельсин, складывал маленькие ошметки корочки на тумбу и думал о своем. Тэхен сначала двинул пальцами правой руки, после полноценно пошевелился и открыл глаза, лениво моргая. Брови его были нахмурены, губы поджаты, а взгляд размыт. Наверное тяжело смотреть на яркий свет после того, как на протяжении долгого времени все, что ты видишь – чёрная гладь под закрытыми веками. Это было первое, о чем подумал Чонгук, когда подскочил с места и щелкнул выключателем, погружая палату в полумрак. – Тэхен… – осоловело бормочет он, наконец понимая, что произошло. Что-то внутри ухает, шумно проваливаясь вниз и, конечно, сейчас надо позвать медсестру или врача, но сделать шаг к выходу означает сделать шаг назад от Тэхёна. Поэтому Чонгук стоит на месте. – Чонгук… – сипло зовет Тэхен, поворачивая голову. Голос его слабый и измотанный, но губы все равно растянуты в легкой улыбке. – Что такое? Что-то болит? – нескрываемое беспокойство льется изнутри, нотами собираясь на кончике языка. Чонгук усаживается на стул, робко касается мягкой ладони в успокаивающем жесте и выражает полную готовность слушать. – Знаешь, я похоронил соседскую кошку в коробке из-под твоего прошлогоднего подарка на день рождения, – как ни в чем не бывало рассказывает он, сжимая подрагивающие пальцы своими. – Сделал это за две недели до Рождества. Получается, список господина Наоки исполнен? Чонгук тупо моргает, переваривает сказанное в течение долгих двух минут и наконец разражается громким смехом. Плечи его мелко трясутся, а глаза предательски наполняются слезами то ли от веселья, то ли от долгожданного облегчения. Вот так они и замирают в темноте палаты. Делят одно пространство на двоих, дышат пропитанным лекарствами воздухом и смотрят. Друг на друга. Внимательно, изучающе, как впервые. Тэхен действует первый – укладывает ладонь на коротко постриженный затылок и тянет Чонгука на себя, впечатываясь в его губы своими. Признания тонут между горячими поцелуями и переплетением влажных от волнения пальцев, подушечки которых покалывает от каждого прикосновения. Чонгук чувствует себя наэлектризованным, словно тронь – зажжется похлеще любого хирургического светильника. И тепло. Конечно, он чувствует себя тепло. Никакой вязанный свитер или летнее солнце в зените не сравнится с тем ощущением, что обволакивает тело своим жаром, томится в груди, затапливает голову и румянит щеки, заставляя поддаваться под таким напором. В конце концов, друг от друга они отрываются, отодвигаются и долго молчат, позволив осознанию происходящего улечься внутри. – Иди сюда, мой маленький, – прерывая долгую смущенную тишину, зовёт Тэхен, похлопывая по месту рядом с собой, где на простыни рассыпана куча проводов от аппаратуры. Чонгук отрицательно качает головой. – Ну же, я соскучился. – Ты не мог соскучиться, ты валялся в полном отрубе, – парирует он и поднимается с места, включая свет, чтобы позвать врача. Тэхен от неожиданной яркости жмурится, принимая полусидящее положение. – О, ну прекрати, я просто замечательно умею притворяться. Чонгук закатывает глаза и нажимает на ручку двери, но та распахивается с обратной стороны, заставляя отскочить назад на добрых сантиметров тридцать. Старший брат мгновенно стискивает его в крепких объятиях, поднимает на руки и, не слушая удивленные вопли, кружит по маленькой палате, прижимает к себе поближе, практически вываливаясь в коридор. – Да что с тобой? – громко возмущается Чонгук, когда наконец чувствует почву под ногами. – Папа возвращается домой! Нам пришла телеграмма! Чонгук не успевает понять происходящего. Мысли в его голове скоропостижно разбегаются, не дают возможности зацепиться хотя бы за что-то и взрываются, застревая в лёгких. В ушах остается до неприличного громкий звон, даримый хорошим шоком, поэтому приходится ухватиться ладонью за стену в попытке удержать как минимум физическое равновесие. Удивление в его голосе звучит наверняка слишком ярко, когда наконец получается выдавить из себя что-то помимо нечленораздельных звуков, но, на самом деле, сейчас это совсем не имеет значения. – Что… – Тэхен! – приветственно кричит Намджун, заливаясь веселым смехом. – Я рад, что ты поправился! – Спасибо, – улыбаясь, сдержанно кивает Тэхен. Чонгук растерянно смотрит то на него, то на брата, не понимая, что делать. – Иди к папе, давай. Все будет в порядке. У нас с тобой еще целая жизнь впереди, Чонгук. И он идет. Бежит по высоким сугробам, спотыкается, падает и поднимается, чтобы опять побежать, пока легкие не начинает колоть от морозного воздуха. Только тогда останавливается, вскидывает голову вверх и счастливо кричит. Чонгуку было одиннадцать, когда он впервые встретил Тэхёна, четырнадцать, когда его полюбил и семнадцать, когда признался. Шесть долгих лет. А были это шесть лет любви или шесть лет для неё, в свои двадцать четыре Чонгук уже смутно помнит. И только одна вещь осталась неизменной – рука Тэхёна, теплая и родная, всегда в его, Чонгука, руке.