хай-скул драма с элементами максимализма.

— Семнадцать лет бывает лишь раз.       Услышав что-то такое, Донхёк даже не удивляется, лишь прячет насмешливую полуулыбку в воротнике джинсовки и отпивает газировки. Вечерний душный ветер развевает его волосы и это, порядком, надоедает; в джинсовке все еще слишком жарко, но надо ведь куда-то девать все эти «насмешки над старшим», посмеявшись куда-то в плечо, чтобы смех приглушался в ткани воротника. Ренджун, кажется, почти не обижается (п о ч т и). — Я временами думаю, что ты зануда, — признается Джемин, проговорив мысли Донхёка в точности, — Но потом ты кидаешь что-то такое и вспоминаю, почему мы дружим.       ЯнЯн рядом давится газировкой от смеха. Очередной летний, долгий день подходит к концу и оранжевое солнце последними теплыми полосками отражается на асфальте. Донхёк смотрит на это и ему кажется, будто, если они не двинутся дальше, дорога растает вовсе — может, жара дала ему в голову, кто знает. — Потихоньку темнеет, — вырастает чужая фигура где-то сбоку, а затем теплая ладонь касается локтя и у Донхёка от этого привычно кружит голову (и вовсе не из-за жары), — Едем дальше? Можем переночевать в мотеле, — Марк незаметно просовывает в чужую руку пачку сигарет, а затем отпускает. Касаний невыносимо мало, а людей вокруг — слишком много. — Смысл оставаться, если осталось два часа езды, — устало проговаривает ЯнЯн, — Если вы устали, я могу повести. — Ага, — усмехается Джено, за что получает (заслуженный) удар от Яна, — Я не хочу перевернуться на обочину.       Донхёк смотрит на Марка прищурившись, получает на это лишь взаимные гляделки, приходится всунуть сигареты в карман, а его руку перехватить и крепко сжать. Вообще-то, все вокруг знают, что они встречаются, а Марк до сих пор отнекивается. Донхёк, в какой-то момент, перестает это прощать. — Выдвигаемся, — ЯнЯн хлопнул по бамперу, — Я буду мягко ехать.       Ренджун перекрестился и взглянул на закат, будто бы с ним прощаясь, Джемин смеется, шутя что-то про «старость», от этих шуток уже совсем несмешно хотя бы потому, что старым считался один лишь Марк и… Ладно, не смешно одному лишь Ренджуну, временами, возможно, он и вправду играл в зануду в своей милой манере.       Джено уступает переднее пассажирское Марку, Донхёк долго ноет по этому поводу, всю дорогу то и дело, что касаясь холодными пальцами чужой шеи, тем самым грея свои ладони. Джемин засыпает на коленях Джено, Ренджуна обнимает Донхёк и им четверым так тесно, что сводит конечности. Впрочем, кто бы жаловался, пока на фоне играет рандомная песня ABBA, а Марк активно ей подпевал. Донхёк с Ренджуном саб-вокалом вместе с ним.       ЯнЯн за рулем кажется таким маленьким, что Ренджун делает пару снимков с включенной вспышкой, взбесив этим водителя. Донхёк говорит, что это все взросление. И в миг все затихают после этих слов, так и не развив тему. Ее скомкали, как ненужную бумажку и, видимо, сожгли там же. Донхёк виновато хмыкает, пока Марк пытается выпросить его ладонь, чтобы сжать холодные пальцы и согреть.       До места остается каких-то пару километров, а поэтому они останавливаются у моря, чтобы поплескаться. Джено будит Джемина, его приходится тащить на руках до самого берега. Не то, чтобы Джемин был ребенком, но Джено его просто любит. По-ребячески, не по-взрослому. А Марк наконец-таки первым тянется к Донхёку, прижимаясь губами к чужому виску. И всё по-старому. И никто не взрослеет. Им семнадцать, а до дня рождения Марка еще целых два месяца. — Выпускной — не приговор, — шепчет Минхён и смеется мелодией (кажется, даже той, что играла в машине), у Донхёка снова отказывает здравый смысл, — Почему ты так этого боишься? — Я не боюсь, — Донхёк поворачивает голову и шепчет уже ему в губы, нетерпеливо вздохнув, — Я просто не хочу отпускать. — Придется, — по-доброму, нежно-нежно отзывается Марк и они наконец-то целуются. Его губы снова слишком быстро покрываются корочкой, пора бы уже купить ему гигеничку. Это единственное, о чем было дозволено думать. Иначе, кажется, Донхёк точно не выдержит и расплачется.       ЯнЯн громко смеется на фоне, а Ренджун возмущается, стоя в воде в одних трусах — не нырнуть, слишком холодно. Джемин и Джено сидели у берега и о чем-то тихо разговаривали, вырисовывая на песке едва видные в этой темноте рисунки. И все это отпечатывается в памяти нерушимой картинкой. Донхёк грустит. Марк любит.

/

      Донхёк нехотя раздевается и залезает в воду, подмечая, что и вправду холодно, но деваться было некуда. Песок в воде такой холодный, в него не зароешься босыми ногами и не согреешься, так еще и страшно, ведь не видно, что там, под водой, творится. ЯнЯн берет его за руки и осторожно ведет дальше, пока Ренджун плескается и барахтается (плавать умеет, просто дурачится). На суше с полотенцами их ждали остальные, Джемину все еще было слишком трудно проснуться. — Знаешь, если нырнуть разом, то совсем не страшно, — проговаривает ЯнЯн, — И не холодно, Ренджун вот привык.       Похоже на метафору, которую мог бы сказать Ренджун и все снова бы рассмеялись. А может, и ему стоит нырнуть в эту взрослость также быстро, что «даже Ренджун привыкнет, хочешь-не хочешь». Это немного странно, особенно, когда он смотрит на скучающего у берега Марка, что помахал ему ладошкой и мягко улыбнулся.       И он ныряет. С головой. — Даже волосы намочил, вот дурак, — вздыхает Ренджун, — Лишь бы не заболел, ему-то на раз-два.       Нестрашно. Вот только потом очень-очень холодно.       Но и это не страшно. Марк его всюду согревал, лишь бы не заболел. Ему-то на раз-два.

/

      Им всем вместе немного неловко. И это не потому, что они недостаточно «друзья» и не из-за разрыва в возрасте с Марком; в какой-то момент они ловят себя за продолжительным молчанием, комфортным в своем понимании. Все из-за того, что это была последняя поездка, которую они совершают, будучи школьниками, одноклассниками, друзьями (если угодно). Ведь Ренджун и ЯнЯн улетают через две недели, по этому поводу Донхёк тоже долго плакал Минхёну куда-то в грудь, пока его футболка впитывала все эти слезы и сопли, и всю грусть вселенскую…       Им всем немного неловко, они какие-то неуклюжие, то нечаянно столкнуться, то слишком долго молчат и никто не рвется включить песню, чтобы «на фоне», чтобы «нужным шумом». И все понимают, наверное, всё из-за того, что каждый погружен в свою грусть по-разному и никто не хочет об этом говорить. Марк жмется к Донхёку, крепко сжимая его руки, сам того не замечая. Ему остается только притянуть в ответ, стараясь унять всю его тревожность объятиями и касаниями. — Я так больше не могу, — Ренджун встает первым, бежит к машине и, открыв все двери салона, включает песни 90-х, — Пошли танцевать.       Улыбаясь, встает и ЯнЯн, утягивает за собой Джено и они медленно плетутся к Ренджуну, пытаясь втянуться. Джемин громко вздыхает и тоже поднимается к ним, а Марк и Донхёк остаются лежать на покрывале, рассматривая звезды. Между ними покалывающее молчание, созывающее поговорить; Марк целует в щеку и долго рассматривает чужое лицо. — Все будет хорошо, — напоминает он, поглаживая ладонью чужую щеку, — Жизнь ведь не заканчивается. — Мне порой кажется, что ты этими словами успокаиваешь больше себя, — тихо смеется Донхёк, перехватывая его ладонь и переплетая пальцы. — Возможно, — сдается тот и поднимается на локти, — А может, мы драматизируем. — Хай-скул драма, с элементами максимализма, — Донхёк повторяет его позу и легко подается вперед, их носы соприкасаются и дышать приходится в унисон, — Но это жизнь, никаких поблажек.       Поцелуй соленый и прохладный, как море. За их спинами возмущается Ренджун, что-то издевательски гаркают Джемин и ЯнЯн, лишь Джено вкрадчиво молчит, делая музыку громче.       Марк ругает всех за песок в салоне чуть позже, но кто бы относился к этому тону серьезно. По приезде в дом все валятся в сон. Кажется, Джемин всю ночь не мог уснуть…