Одержимость

      Я совсем потерялся в этом трагичном чувстве влюбленности, почти одержимости, строившейся на животном желании тела и невообразимых мыслей о большем чем просто возможность получить удовольствие единожды в ночь с пьяной субботы на отходящее отрезвление воскресенья.       Это было нечто, что больно кололо в сердце и снизу тоже, что-то, что призывало касаться себя закрыв глаза изничтожая потребности, что даровала природа.       Когда моя озабоченность задела нотки интереса я потянулся не к поясу, а к разуму, анализируя все что мог слышать за это время. Вычислив истину сквозь призму вечных «лишь бы не встал» я распознал в оттенках синего и белого его любимые цвета, выяснил, что тот очень любит груши и рисовал в младших классах настенные газеты, удивился его, казалось бы, невероятным способностям к языкам и точным наукам, я и подумать не мог, что за столь плоским кадром может быть целая утопия интересов и потребностей помимо тех, о которых грезил я.       Руки тряслись вновь, но уже не после разрядки под теплой водой душа, а от простых касаний рук о руку, случайных столкновений в коридоре, неудачных поворотов и неловких движений, что приводили к падению сверху друг на друга. Он вечно носится как огонек в свету парада, и столь же часто валился на кафельный пол, с грохотом, глухим стуком головой, но смеялся и дальше, пряча слабые участки от щекотки его друзей. Наших друзей.       Нас познакомил считай общий друг, мой лучший друг, его бывший партнер. Я был поражен их тёплыми взаимоотношениями, несмотря на расставание, и думал, что мог бы так же. Что могу одолжить его у всего мира на ночь, а утром снова стать ему просто случайным собеседником в аудитории или за школьным поворотом. Но я ошибался.       Я грезил, мечтал, молился. Его нежные руки виделись в моих снах, крепко сжимая простыни, его краснеющее вместе с лицом губы мечтательно окружали меня в самых непристойных местах, его глаза, что так вскружили голову своим светом, несмотря на вечную тьму, горько плакали от удовольствия и боли, что я мог даровать ему согласись он зайти ко мне в гости.       Я мог бы дать ему столько, сколько никто больше не мог, но я вовсе не хотел этого и сам. Мне не нужен был феминный парниша в юбочке черлидерши, что носил бы мою спортивную кофту с номером и щебетал о том, как мы вновь трахались в машине после соревнований.       Мне нужна была его честь всего то, одна его ночь и один его организм, чтобы следующим утром он ненавидел меня и его эмоции стали бы подтверждением того, что я выиграл спор.       Так все и планировалось, всё к тому и шло, а потом случилось. И всё как я видел, как хотел. Но я не спал той ночью, что лежал уже в своей постели, не спал ворочаясь в кошмарах и ужасе собственных мыслей.       И всё как я хотел, он не пришел, явился спустя пару дней, убитый морально и почти физически, мрачный, серый, темный как его глаза, глаза, которые так запали мне в душу. И пока мои друзья смеялись, хлопая по плечу, одобряя за кражу новой невинности невинного, я с трепещущим сердцем, что сжималось с болью, глядел ему вслед, так и желая протянуть руку и вернуться в прошлое и отказаться спорить.       Его ожоги рук стояли на моём теле неделями, я видел его в своих снах, но вовсе не в тех эротических, где властно прибивал весом к кровати, а в тех, где держа его за руку, вёл вдоль весенних улиц, где целовал его украдкой, пряча от ветра и чужих взглядов.       Он мог бы дать мне столько, сколько никто больше не мог дать. Он мог быть моей причиной спешить домой, не задерживаться на тренировках, улыбаться трибунам искренне, зная, что он там. Но он этого не хотел, больше не хотел, не знаю хотел ли.       Я сломил его одним днём и больше не мог починить. Разговоры были тупиком его молчания, касания дрожью страха и ужасом в глазах, руки столь нежные и осторожные больше не выражали счастья и ребячества, они отгораживались и прятали, будто внутри обломков что-то да осталось, что тот упорно уберегал от меня.       Долго думал, пока не нашел в этом что-то сердце. Не знаю почему не видел его раньше, почему все остальное затмило то, что было важнее всего, но я опоздал, сильно опоздал. Но и не терял надежды. Я ждал его у входа, встречал у дверей аудиторий, выкуривал у столовки и спортзала, делал всё, чтоб при встрече показать, что мои намерения теперь совсем другие и что я готов принять то многое, что он хотел доверить мне. Но он больше не верил, а потом перестал верить и я.       Моя одержимость вновь стала влюбленностью, а влюбленность переросла в простое желание, желание его рядом, его ладони в своей, его губ около моих, его улыбки прямо напротив. И это желание не покидало меня слишком долго, люди вокруг были слишком нежеланными мною, не были им. А потом он переехал, о чем я узнал слишком поздно, чтобы поговорить, вернулся туда, откуда был родом, и больше наши линии не пересекались двигаясь дальше чем параллельно.