люди не повторяются

Антон любил рисовать. И нет, это не было чем-то идущим прямо из детства, когда рисовать получается раньше, чем разговаривать. Не было чем-то подкрепленным художественной школой с вытекающими травмами перед классической живописью. Не было даже высшей цели поступить на архитектора в столичный университет — одним мартовским вечером Антон просто взял карандаш и интуитивно вырисовывал линии. И больше не смог остановиться. Многочисленные видео-уроки пришли на замену аудиокнигам, часть зарплаты обязательно откладывалась на художественные материалы, а мыслить теперь получалось исключительно образами и зарисовками. А вот добавлять в перечисление после профессии громкое «художник» все еще было странно. Это хотелось оставить себе, чтобы не слышать бесконечное «нарисуй» и «покажи», ведь людям не объяснишь, что большинство блокнотов у него с душой, а остальные рисунки можно найти в твиттере. Последний штрих быстрого скетча рыжеволосой девушки из метро ложится на бумагу вместе с объявлением нужной станции — рядом с рисунком остается заметка «дополнить цветом». Антон не убирает блокнот в сумку-шопер, даже карандаш из руки никуда не старается сплавить — уже через пару шагов взгляд прикипит к чей-то интересной внешности, оставшись историей на молочных листах. К вопросу о том, почему так сильно не хотелось показывать кому-то собственные рисунки, Антон возвращался минимум раз в пару месяцев. Та самая «душа» светилась слишком ярко. Пожалуй, пролистав многочисленных представителей коллекции блокнотов, датированных разными месяцами и периодически падающих с полки, можно было отследить не только историю перемещений, но и настроение, с которым Антон проживал каждый день. Так блокнот за август ни разу не пересматривался — слишком уж чувствуется эта апатия и покорность перед лицом завершающегося отпуска, хотя Белые Петербуржские ночи были красивые. И если в каждом нечто, имеющим автора, непременно есть его личный след — Антон был не готов этим делиться вот так. На растерзание выставлять обнаженную искренность своего взгляда на значительную часть мира — людей. На листе появляется скетч парня с гитарой, что с надрывом исполняет классику репертуара Сергея Лазарева и как-то пусто смотрит сквозь снующую туда-сюда толпу. Антон оставляет в чужом чехле сотню за «снег в океане» и размашисто подписывает «обвести татуировки черным». Заметки в принципе были отдельной особенностью личного стиля Антона. Это не всегда оставалось простым побуждением к действию «закончить», иногда это вытекало в одухотворенное двустрочие, короткий абзац об особенностях человека или напоминание больше никогда не выходить на конкретной станции. И никогда не стиралось. Любой другой человек, будучи перфекционистом, обязательно бы прокомментировал эту вольность самыми нелестными словами и счел надругательством над собственными стараниями и драгоценными листами блокнота. Антон находил в этом историю, оставляя место и дату в углу. И пока счетчик прожитых в Москве лет непрерывно крутился, Антон не переставал восхищаться разнообразием лиц не только на страницах своей коллекции, но и на оживленных улицах. По одному портрету на одного человека, по одному блокноту на один месяц, по одной мысли на один рисунок. Антон прячет половину лица леди с русыми локонами за букетом подсолнухов и, наконец, отлипает от стены перехода, куда привалился в очередном порыве сохранить. В голове крутятся ассоциации с тем моментом, когда мчишь по трассе в сторону юга, а по обе стороны желтые поля. Там все цветы повернуты к солнцу и тянутся-тянутся, так и тысячи людей пересекают километры в надежде прикоснуться к особенному отдыху и теплу. «Часть юга в столице» — остается напоминанием о мысли. Поправляя бандану, удерживающую кудрявые волосы от падения на лицо, Антон вдыхает полные легкие воздуха на подходе к ресторанчику. После прохлады метро тот короткий путь до места назначения решил выжить максимум из — почти — двухметрового молодого человека, забрав необходимость выбора. — Здравствуйте, можно холодный анчан с черникой, большой, — Антон мысленно благодарит подружку-удачу за свободную официантку, пока делает заказ. Стол в углу ресторанчика оказывается свободен и до боли любим. Не самое очевидное место для рисования, ведь естественного света там почти нет, а для ламп еще слишком рано, но помещение просматривается превосходно. Так, только присев, удается зацепиться взглядом за профиль молодого человека за столиком у окна. Это уже насмотренность и выверенная привычка — выцеплять взглядом из толпы в конкретную минуту особенное. Чужие губы двигаются при чтении, а профиль выделяется на фоне чуть затемненного окна. Толпы в заведении нет, много свободных мест, но Антон не сводит взгляда с молодого человека, что сейчас — за два стола от него — словно сдерживает порывы эмоционально воплотить прочитанное и коротко машет руками над стопкой листов. Остальные люди в этом заведении меркнут, а желание зарисовать одного конкретного крепнет — незнакомец в этом интерьере выглядит до странного гармонично. Еще чуть-чуть и смотреть будет просто неприлично. — Ваш заказ, — сообщает официантка, оставляя на столе стакан с фиолетовым чаем. Антон опускает взгляд на блокнот в руках, произносит тихое «спасибо» и отточенным движением открывает чистый лист, пару раз прокручивая карандаш. Снова мысленно упускается это погружение в рисовательный транс, когда на бумаге появляются все новые линии, а взгляды на объект изображения короткие — одними глазами. Когда звуки стихают и как в самых предсказуемых фильмах все сжимается до одного человека — до его необычного носа, изящных рук с парой колец и поджатых губ — не хотелось искать себе оправдания. Достаточно было чувства. Чувства чего-то прекрасного. В блокноте остается новый портрет, а нужной фразы для заметки не находится. В мир не возвращаются звуки, желание рисовать все еще сжимает что-то внутри и взгляда отвести так и не получается. Молодой человек улыбается, разговаривая с кем-то по телефону. А Антон ловит лучики в уголке глаза, тонет в переливе внезапного и теплого смеха. Хотелось увидеть лицо полностью, зарисовать все складки кожи, что делают мимику человека уникальной и запоминающейся. Хотелось рассмотреть этот изгиб губ ближе, пропасть среди невозможного голубого цвета глаз и раствориться в цепляющем звучании чужой радости. Но, боже, какие же это были глаза. Кажется, Антон впервые делает больше одного портрета конкретного человека. На первом незнакомец серьезен и погружен в изучение, а на втором мягок и расслаблен в своей улыбке. Вдоль переплета остается — «небо в чужих глазах», где-то внутри хочется отметить этот день особенным. И сделать что-то особенное — Антон вырывает часть лица с портретом, где молодой человек смеется. Край до безобразия неровный, заметка в блокноте все еще на месте и концепция по одному портрету на человека все еще не нарушена. Где-то внутри теплеет азарт и желание притвориться героем сто раз пересмотренных романтических комедий. Может Антон и не готов делиться душой, передавая блокнот в чужие руки, но вырвать и отдать частичку казалось вполне выполнимым. Официантка не удивляется просьбе передать сложенный вдвое лист молодому человеку за столиком у окна. Тот — уже через минуту — скептично смотрит на послание, разворачивает и выглядит при этом очаровательно растеряно. Антон поглощает чужую яркую реакцию, впитывает расцветающую улыбку, наполняясь каким-то странным теплом — впервые внутри ничего не гложет от обнаженной частички творчества. И упускает момент, когда молодой человек ищет глазами по заведению, сталкиваясь с направленным прямо на него вниманием. Тут уже хочется спрятаться — взгляд этот цепкий и изучающий — Антон внутренне подбирается и тянется к напитку, где начал таять лед. Спокойствие улетучивается, а увидеть чужую заинтересованность уже не удается. Не хочется ругать себя за сделанную глупость, Антону только тридцать один и такое ребячество приносило в обычную жизнь интересные знакомства, увлекательные истории и прилив разного рода эмоций. В общем и целом — никогда не пугало каким-то тяжелым опытом и негативными впечатлениями, скорее помогало узнать и понять себя. Сейчас же ладони начинали потеть — взгляд цепких голубых глаз, казалось, проник в самую душу. Что ж, Антон сам отдал незнакомцу возможность разглядеть больше. А потом с официанткой приходит ответ на лиловом стикере — «Не хотите порисовать поближе?». Антон поднимает глаза, сталкиваясь со смеющимся молодым человеком и неловко улыбается сам. Вот уж прилив эмоций — тот снова выглядит расслабленным, не скрывая собственного интереса и не пряча взгляда. Все еще остается центром этого заведения, притягивая своей невидимой энергией, что украла внимание. — Это приглашение? — неуверенно, но вслух. — Если позволите, — с вызовом и обольстительно. Кажется, сегодня придется нарушить негласную концепцию собственных блокнотов, вдоволь нарисовавшись с натуры. И тут даже не жаль — так редко выходит проникнуться кем-то настолько. Уловить мимолетность и ухватиться. Просто от взгляда и наблюдения испытать желание познакомиться ближе и рисовать не украдкой. — Не смог вам отказать, — Антон выдвигает стул напротив, опуская напиток и блокнот на стол. Никакой неловкости, но смущение медленно подступает. Оно странное и давно не испытываемое, но такое сейчас нужное и правильное, что приходится извиниться перед всеми режиссерами — такое работает не только в кино. — Вот так сразу? — в чужих глазах можно ловить смешинки. — Арсений. Антон пожимает протянутую ладонь и загадано тонет в ясности и чистоте цвета чужих глаз. И мир не замирает снова, и не дает насладиться глубиной и открытостью. Просто по-человечески накатывает предчувствие чего-то хорошего, пока чужая ладонь в собственной ощущается правильно. — Антон, — так отчаянно тянуло рассмеяться. — Смотря, что еще предложите. Хотелось добавить заметку «бойтесь своих желаний», но напрашивалось крупными буквами обозначить «загадывайте смело». Хотелось усмехнуться собственной внезапно проснувшейся сентиментальности, но именно она послужила спусковым крючком спонтанного поступка. Хотелось развить диалог в каламбурах и нарочито высокопарных фразах, но чужие смешинки в глазах странно обезоруживали. На бумаге остается «люди не повторяются» — Антон рад, что Арсения не упускает.