Приоритеты

      Свет растекается по Диску медленно, неторопливо, не стремясь никому ничего доказать — но Симони заметил это, лишь когда у него появилась возможность и даже в какой-то степени необходимость умерить темп жизни.       Брута и Дидактилос придумали весьма эффективный (можно даже сказать, безотказный) способ борьбы с еретиками — узаконить и вписать в систему омнианской жизни всё, что раньше считалось ересью. После этой реформы квизиция из инструмента запугивания и принуждения превратилась в обычную городскую стражу — да, Симони слышал, что, например, в Анк-Морпорке эта работа называлась именно так — в стране, где люди не привыкли совершать преступления. И в том, чтобы носить оружие, но при этом никак его не использовать, было своё удовольствие.       Симони нравилось бродить по Цитадели, лениво присматривая за порядком (который был вполне в состоянии позаботиться о себе сам), но первым делом он всегда заглядывал в один из верхних садов, хотя для этого приходилось делать немалый крюк. Бедн уговорил Бруту разрешить ему оборудовать рядом открытую мастерскую для сборки больших конструкций, и теперь к аромату цветов и фруктов подмешался едкий запах металла, технического масла и горячей воды. И Симони каждый раз устало отмечал, что новая композиция нравится ему гораздо больше.       Утреннее солнце как через трафарет вычерчивало на дорожках тени древесных листьев. Едва он повернул в галерею, ведущую к мастерской Бедна, как прямо перед ним из-за угла выскочил гаечный ключ и с шорохом утонул в зелени куста. Симони вздрогнул, огляделся на предмет новой угрозы и с осторожностью поднял его.       — Вот ведь!.. — услышал он недовольный возглас Бедна.       Симони пошёл на звук. Он от души надеялся, что Бедн не застрял во внутренностях очередной Черепахи или его не придавило чем-нибудь тяжёлым. Оправдались его опасения или нет, он понял не сразу — нижняя часть Бедна торчала из-под приземистой квадратной конструкции и сердито дёргала ногами. Со стороны верхней части, скрытой от глаз, раздавались стук, кряхтение и механические щелчки. Симони присел рядом на корточки и осторожно положил руку Бедну на колено.       — Тебе помочь?       Бедн замер, и в следующую секунду его голова и плечи высунулись из-под конструкции рядом с ногами. Сердце Симони едва не остановилось — Бедн был достаточно худым, чтобы его гибкость не удивляла, но не до такой же степени…       — О, доброе утро, — ответил он. — Э… У меня куда-то…       Симони протянул ему ключ.       — …ключ улетел. Спасибо.       Губы Симони растянулись в смущённой улыбке. Речь Бедна примерно на треть состояла из снисходительной недоверчивости и сарказма, поэтому искренняя благодарность всегда действовала обезоруживающе. Особенно на Симони. Он встал и оглядел машину, над которой работал Бедн, а тот снова скрылся под конструкцией.       Состояла она из латного куба, сверху из которого торчала труба, а из одного из торцов тянулся длинный каучуковый шланг. Симони задумчиво почесал в затылке.       — Пыхтящий пылеглот, — раздался голос Бедна откуда-то снизу.       — Что?       — Пылеглот, — повторил Бедн. — Пыхтящий. Ну, над названием, наверное, надо ещё поработать.       — Зачем это? — спросил Симони.       — Для уборки. Вместо того, чтобы подметать в комнате, теперь можно просто провести по поверхностям шлангом, и всего мелкого мусора как не бывало.       Симони непонимающе похлопал глазами.       — В комнату это не влезет, — заметил он.       Бедн с кряхтением выполз из-под пылеглота и встал рядом с Симони, сложив руки на груди и сосредоточенно хмурясь. Симони заметил, как его пальцы потемнели от металлической пыли. Такой же грязный след красовался на лбу. Симони снова невольно улыбнулся.       — Да, это я заметил, — пробормотал Бедн. — Думаю, его не обязательно целиком в дом затаскивать. Можно оставить на улице, а внутрь только шланг протянуть…       Симони хмыкнул.       — По-моему, проще уж подмести, — сказал он.       Бедн дёрнул бровью, бросив на него короткий взгляд, и снова повернулся к своему изобретению.       — Ну, это прототип, — пожал он плечами. — Надо посмотреть, как он работает, а потом уже думать, как сделать его более удобным в использовании. Но идея стоящая. Вот смотри: внутри двигатель, как тот, который был на «Лодке Без Имени», он вращает…       Дальше Симони, сам того не желая, перестал вникать в смысл слов Бедна. Всё внимание переключилось на то, как шевелились его обветренные губы и как горели большие карие глаза. «Чтоб он так на меня смотрел», — угрюмо подумал Симони и тут же раздражённо отмахнулся от этой мысли.       Дело было не в законе. В конце концов, заповедей теперь было только две, и ни одна из них не запрещала священнослужителям (если простого, по сути, стражника можно было так назвать) влюбляться в кого бы то ни было.       Дело было в Бедне. Иногда Симони казалось, что теперь, когда ему не нужно было думать о том, как заработать на жизнь, он только и делал, что без конца возился со своими механизмами и будто совсем не смотрел по сторонам. И уж тем более на Симони — того, кто был столь же далёк от философии и изобретательства, как среднестатистическая рыбёшка далека от пика Кори Челести. В такие моменты Симони старался думать о том, что и ему, как главе квизиции, не пристало отвлекаться на всякие бытовые мелочи… но потом он снова оказывался рядом с Бедном, который, казалось, с каждым днём мира и свободы воодушевлялся всё сильнее, и снова смотрел в его сияющие глаза… И снова терял волю.       Из размышлений Симони вывело резкое прикосновение к плечу. Он вздрогнул и вскинул голову, встретившись взглядом с недовольным Бедном. Симони виновато поджал губы, чувствуя, как жар начинает без спросу приливать к щекам.       — Ты не слушаешь, — сказал Бедн, устало прищурившись.       Это не был вопрос. Симони затаил дыхание. Последнее, чего он хотел, это чтобы Бедн окончательно убедился в том, что до его машин ему нет никакого дела. Симони было дело, только до немного другого…       — Думаешь, я что-нибудь понимаю? — попытался выкрутиться он.       Годы работы под прикрытием научили его сохранять невозмутимый вид при любых обстоятельствах, но взгляд Бедна каждый раз словно проникал в душу и разглядывал все его внутренние механизмы, пытаясь понять, как они устроены. А может, так казалось одному только Симони, поскольку ни другие легионеры, ни прочие философы, которых в Омнии в последнее время развелось даже больше, чем в Эфебе, ни тем более Брута ни за что бы не сказали, что Бедн способен кого-то смутить.       — Вот если бы слушал, то понял бы, потому что я как раз объяснял, — вздохнул он.       Его рука соскользнула с плеча Симони, оставив на нём едва заметный металлический отпечаток. Бедн, заметив это, виновато вздрогнул, но потом махнул рукой и повернулся к машине с таким видом, будто рядом с ним уже никого не было.       — Ты же знаешь, я не любитель всех этих… штуковин, — отчаянно бросил ему Симони.       — Если только их нельзя приспособить для войны, — фыркнул Бедн.       В голове Симони громовым эхом отозвался похожий разговор из прошлого. Тот, который произошёл у подножия храма, когда Бруту вот-вот должны были зажарить заживо…       Бедн выглядел так, словно уже опять погрузился в творческий процесс, и всё, что оставалось Симони теперь, это признать себя неудачником и попытаться заключить перемирие.       — Мне пора идти, — неуверенно подал голос он.       Бедн кивнул и опустился на колени, осматривая нижнюю часть пылеглота.       — Если вечером ты всё ещё будешь здесь, я принесу тебе еды.       Бедн не ответил — он уже снова влез во внутренности машины и, судя по всему, ничего не слышал. Симони тяжело вздохнул. Он окинул импровизированную мастерскую тоскливым взглядом и зашагал прочь, пытаясь хоть немного приободриться — мрачных эксквизиторов население встречало с некоторым напряжением.       Симони вдруг живо припомнил всю историю с черепахами и всем прочим. Он помнил тот момент, когда по-настоящему заинтересовался деятельностью Бедна — когда придумал поставить паровой двигатель на колёса и сделать с помощью него таран. Бедн с самого начала был удивлён, а потом и вовсе разочаровался… Разочаровался в плане Симони. Впрочем, после войны он и правда утратил интерес к машинам любого назначения — повседневная жизнь и так стала слишком спокойной, — а вот их создатель почему-то всё никак не шёл из головы.       Все события тех дней врезались в память Симони особенно глубоко, но вид Бедна, стоящего на палубе «Лодки Без Имени» в одной набедренной повязке (поскольку его тога временно исполняла обязанности паруса) и задумчиво взирающего на оставшийся без работы философский двигатель, периодически всплывала перед глазами по ночам, не давая заснуть. С точки зрения стратегии он допустил огромный промах ещё в самом начале, но Симони был готов искренне восхищаться чем угодно, лишь бы это приносило Бедну радость — просто так, даже не ради его внимания.       Каждый шаг удалял его от того, где он хотел быть и с кем он хотел быть. Но Симони боялся настаивать на каких-то своих условиях договора — всё-таки он вышел из боя проигравшим. Даже хуже — предавшим союзником. Впрочем, Симони уже начинал сомневаться в том, что Бедну вообще нужны союзники — у него и среди механизмов друзей хватает.

*      *      *

      Солнце уже ползло к горизонту, когда смена Симони закончилась, и он поднимался по пологим лестницам, отбрасывая на ступени длинную оранжевую тень. Весь день он держал в голове мысль о том, что вечером придётся снова идти к Бедну — он ведь обещал. Симони не боялся, — ещё чего! — он просто не хотел разочаровываться в своих ожиданиях ещё больше. Однако ноги всё равно упрямо шли вперёд, будто вот именно теперь что-то должно измениться.       Перед тем, как навестить Бедна, Симони зашёл домой, оставил там меч и умылся. Сначала он хотел ещё переодеться из доспехов во что-то более приветливое, но потом с тоской решил, что нет смысла строить из себя того, кем он не является. Симони солдат и навсегда им останется, какие бы милые наивные изобретатели ни встретились ему на пути.       Купив немного свежего хлеба, фиников и вина, Симони снова вышел в сад. Под сенью плодовых деревьев дышалось легче, чем под солнцем, которое продолжало нещадно палить, будто к вечеру у него ещё остались силы. Всё те же запахи грязного масла и металлической пыли резко ударили в нос, и Симони почему-то стало веселее. Бедн был одним из немногих его друзей, и однозначно самым дорогим — и на этот раз Симони точно не собирался сдаваться без боя.       Когда флоты Цорта, Эфеба и прочих стран, не желавших Омнии ничего хорошо, отбыли с миром, Симони плохо понимал, что ему дальше делать — как и многие, чей привычный жизненный уклад был разрушен. Но не Бедн. Даже несмотря на принудительный переезд в другую страну, где почти всё было иначе, Бедн не стал ничуть менее любопытным и увлечённым. И в своей любви к механике он был похож на ещё одно солнце. И даже несмотря на всю пропасть непонимания между ними, Бедн всё равно каждый раз так улыбался Симони, будто действительно был рад его видеть.       На этот раз Бедн с головой забрался в дверцу на боку у пылеглота, да так глубоко, что его ноги оторвались от земли и болтались в воздухе. По плитке вокруг были разбросаны инструменты, обрезки металла и шестерёнки всех форм и размеров. Пыльная тога задралась до бёдер, и Симони инстинктивно одёрнул подол котты и отвернулся. На невысокой каменной кладке он разложил всё, что принёс, и тихо прочистил горло.       — Я принёс тебе фиников, — подал голос Симони.       Ноги Бедна на секунду перестали дёргаться, затем он неуклюже выбрался из машины и как-то удивлённо посмотрел на Симони. Тот поднял лоток с финиками. Бедн вытер измазанные сажей и маслом руки об тогу, от чего чище они не стали. Симони протянул ему платок.       — Спасибо, — отозвался Бедн и робко улыбнулся. — Не от господина Достаба, я надеюсь?       Симони оторопело уставился на него.       — Ну ты же мой друг, — выдохнул он в ответ. — Всё-таки.       Улыбка сползла с лица Бедна. Он пожал плечами и кивнул. Затем неуверенно взял финик и закинул в рот. Симони облокотился поясницей о кладку. «Друг, — повторил он про себя. — А разве нет?..»       Бедн уже не сердился, как утром, но выглядел каким-то усталым. Симони вздохнул — наверное, этот оболтус опять не спал всю ночь, дорабатывая чертежи или копаясь в старых запчастях, оставшихся ещё с тех времён, когда они с Дидактилосом жили в Эфебе. Вопреки тому, что можно было о нём подумать, Бедн был не прочь поспать (особенно теперь, когда у него наконец появилась нормальная постель и ему больше не приходилось искать позу, в которой будет удобно свернуться на голой земле), но бросить начатую работу у него никогда не получалось, пока он не падал от усталости. Дидактилос не считал нужным заботиться о нём в периоды активного творчества, поэтому Бедн нередко выглядел так, будто восстал из мёртвых, причём по собственной инициативе. Симони тяжело вздохнул. Может, стоит взять эту ответственность на себя? Вряд ли он сможет сделать хуже.       — Когда ты в последний раз спал? — поинтересовался он.       Как Симони ни старался, прозвучало всё равно с упрёком. Бедн задумчиво почесал в затылке.       — Вчера, — отозвался он.       — Этой ночью или прошлой?       — Этой ночи ещё не было.       — Нет, я имел в виду…       — Не бери в голову, я в порядке. Осталось совсем немного.       Тут Бедн почему-то снова помрачнел. Он бросил критический взгляд на пылеглот, затем слегка повернул голову в сторону Симони. Тот попытался выяснить, что именно не устраивало Бедна, но в механизмах он понимал меньше, чем ничего. Гораздо меньше.       — Что-то не так? — спросил он.       Бедн вздохнул.       — Да нет, просто…       Он не договорил и вздохнул снова. Взял ещё финик и маленький кусочек хлеба.       — Если тебе, ну, вдруг понадобится помощь, я всегда готов, — снова начал Симони.       — Правда? — Бедн приподнял одну бровь.       Симони невольно залился краской. А были сомнения?!       — Ну разумеется! — с жаром отозвался он.       — А мне казалось, ты не любишь всё это.       — Да я… — Симони сжал руку в кулак. Десять минут назад он решил не притворяться перед Бедном, так с чего бы ему изменять этому решению? — Нет, я просто ничего не понимаю. Да и, если честно, мне и без твоих приспособлений неплохо живётся… — Заметив тень разочарования на лице Бедна, он поспешно добавил: — Но я уверен, они найдут призвание! Это же всё полезные вещи. Если мне проще подмести метлой, это не значит, что кто-то другой не оценит твоё изобретение!       Бедн отвернулся и провёл рукой по металлической пластине на корпусе пылеглота. Так обычно поглаживают верного коня или стены древних храмов, желая прикоснуться к той эпохе, когда они были построены.       — Знаю… — ответил Бедн. — Но как бы я хотел придумать что-то такое, что понравится именно тебе…       Он опустил голову и уставился на свои руки, пытаясь оттереть от них едкие пятна чёрного масла и иногда ковыряя пальцем мозоли, затем поднял с земли какой-то инструмент, назначение которого Симони боялся даже предположить, и снова закопался во внутренности машины.       Симони наконец вспомнил, что человеку иногда надо моргать. То ли воздух наконец начал холодеть, то ли это его бросило в жар от такого заявления. Может, он что-то не так понял? Но нет, Бедн прямо сказал, что хотел бы, чтобы его изобретения нравились Симони, а не кому-то там ещё. «Мне нравишься ты и всё, что способна придумать твоя бритая башка».       Симони решился встал и подойти к пылеглоту в тот момент, когда Бедн уже выбрался из него, закрыл дверцу и стёр со лба пот (который не стёрся, а лишь стал грязнее). Все его руки снова были измазаны чем-то чёрным и источали весьма… интересный запах.       — И что дальше? — спросил Симони.       — Дальше нужна вода для двигателя.       Симони кивнул. До колодца было недалеко, но масштабы таких изобретений он знал, так что бегать придётся долго. Бедн вздохнул, опустив руку.       — Дурак я, — кивнул он, поджав губы, — надо было ближе устраиваться. Всегда со мной так — вроде бы всё продумал, а потом оказывается, что не всё.       Симони вспомнил, сколько неполадок им пришлось устранять во время плавания на «Лодке Без Имени», и его губы тронула лёгкая улыбка. Обычно, когда обнаруживались какие-то изъяны в работе, Бедн подходил к вопросу философски и смотрел в будущее с оптимизмом. С чего вдруг он теперь загрустил?..       — Не переживай, я же сказал, что помогу, — напомнил Симони.       Бедн коротко посмотрел на него ничего не выражающим взглядом и неуверенно кивнул.       — Ага… — протянул он.       Он подошёл к каменной кладке, на которой была разложена еда, и потянулся за ещё одним фиником, но вдруг замер и потёр пальцы друг о друга, вспомнив, видимо, что такое в рот лучше не совать. Печально вздохнув, он вернулся к пылеглоту, отбросил странный инструмент куда-то в траву, заменив его старым добрым гаечным ключом, опустился на колени и стал не глядя подкручивать гайки, расположенный где-то под корпусом.       Симони тоже вернулся к кладке, подобрал лоток с финиками и снова подошёл к Бедну. «Ты же солдат, Симони, — сказал он себе, — вот и сражайся, как солдат».       — Открой рот.       Бедн повернулся и поднял на него непонимающий взгляд. Симони кивнул на финик у себя в руке и предпринял попытку ободряюще улыбнуться. Улыбка по команде ещё в детстве давалась ему с трудом, а на службе в Божественном легионе этот навык был полностью утерян как ненужный. И тем не менее лицо Бедна посветлело, он поднялся на ноги и со смущённой улыбкой схватил финик зубами.       В общем-то, Симони больше ничего не нужно было для безоблачного счастья от неопределённой и вроде бы даже вынужденной близости с Бедном, и всё же он хотел кое-что уточнить, узнать, что всё-таки означало это его «именно тебе». Но как начать?..       — Помнишь, ты как-то сказал, что я похож на Ворбиса?       Симони едва не засмеялся, только по окончании фразы поняв, что зашёл с самого плохого конца из всех, какие были. Но ведь Бедн сам утром напоминал ему о грехах прошлого. Симони заметил, как дёрнулись его уши. Он отвернулся и снова опустил взгляд на руки.       — Я не… Это было давно, — отмахнулся он.       — Но тем не менее, это было. — Симони сделал шаг к нему. — Знаешь, ты ведь умеешь не только собирать полезные штуки из всякого хлама, но и чинить даже то, что, казалось бы, уже пора выкинуть. И я… просто хотел сказать, что если кто и мог снова сделать из меня человека… то только ты.       Брови Бедна удивлённо скользнули вверх. Гаечный ключ со звонким стуком упал на плитку.       Только теперь Симони заметил, что расстояние между ними сократилось до трети шага. Бедн, видимо, заметил это тоже, и резко отвернулся, вытирая грязные щёки кулаком. Но отступать не стал.       — Да я же ничего особо и не делал… — пробормотал он.       — Да. Ты просто существовал где-то под боком с этой своей философией и просто, ну… был собой. — Симони коснулся его запястья. — А я не хотел, чтобы ты больше смотрел на меня так испуганно, как тогда.       На лице Бедна отразилось сожаление, блеск в глазах померк.       — Ветер на море постоянно меняется. Вода в реках течёт, да так, что это уже другая река получается. Даже Черепаха, и та движется! — фыркнул он. — Так почему люди не могут меняться? Тем более если им в этом… помочь.       — Философская мысль, — улыбнулся Симони.       Он достал из-за пояса другой платок и протёр Бедну щёку. У того снова дёрнулись уши.       — А, у тебя ещё один есть, — заметил он, вжав голову в плечи.       — Ну, мы ведь с тобой давно знакомы.       Бедн смущённо улыбнулся, подставляя масленые щёки заботливым рукам. Как только платок, собравший на себя всё тяготы изобретательской жизни, легко спланировал на землю, Симони наклонился вперёд, мягко притянув Бедна к себе, и накрыл его обветренные губы острожным поцелуем. Кожу обдало тёплым дыханием, запах оливкового масла перебил все остальные. Длинная тень от соседнего дома накрыла их с головой, словно сам Ом велел обнять кого-нибудь покрепче, чтобы не растерять тепло… Впрочем, Солнце вращалось вокруг Диска вне зависимости от того, чего там велел какой-то бог. И эта мысль радовала Симони.       Едва поцелуй прервался, Бедн тут же со смущённой улыбкой опустил голову, словно пытался спрятаться. Симони приобнял его за талию, но тот положил руку ему на грудь, стараясь не касаться ладонью лат.       — Ты там поаккуратней, а то заляпаю тебе доспехи… — пробормотал Бедн.       Симони всё же обнял его, уткнувшись носом ему в плечо. Бедн тихо ахнул и обвил руками его шею. Симони даже через пластины металла на груди чувствовал беспокойное биение его сердца. Надо было всё-таки снять…       Внутри пылеглота что-то оглушительно треснуло. Бедн вздрогнул и мягко выпутался из объятий. Симони нахмурился.       — Что там такое? — проворчал он.       Бедн одарил его короткой ободряющей улыбкой (ему-то это давалось на зависть просто) и открыл дверцу. С минуту он что-то настраивал внутри, затем отряхнул руки и снова посмотрел на Симони.       — Просто пружина соскочила, — кивнул он. — Уже всё в порядке.       Симони устало вздохнул. Итак, бой окончен, пришло время вечного вопроса: и что теперь? В голове почему-то всплыл образ вершины холма и алого солнца, опускающегося за Край… Но всё это подождёт. Главное:       — Принести тебе воды? — спросил он.       «Заодно и умоешься, чучело», — добавил он про себя с тёплой усмешкой.       — Я… — Бедн на мгновение перестал улыбаться и бросил короткий взгляд на пылеглот. — Знаешь… думаю, на сегодня можно и закончить.       Симони широко раскрыл глаза. Бедн никогда не отвлекался от работы, если в этом не было крайней нужды, что же теперь!.. Симони расплылся в глупой улыбке. Он часто готов был жертвовать чем-то ради более важных целей, но такую же готовность в ответ встретил впервые. Наверное, это люди и имеют в виду, когда говорят «взаимность».       — Так и… куда пойдём? — продолжил Бедн, робко глядя на него.       Симони взял его за руку.       — Куда-нибудь, где есть вода. Тебя надо отмыть.