я встретила её в ванной

      Панси была в чёрных колготках. Глухие, со стрелкой от колена до бедра, прямой и точной, как из колчана Купидона; запыленные слизеринскими подземельями и наверняка на размер меньше положенного, потому что Гермиона, снимая их с неё, чертыхаясь и поддерживая свободной рукой случайно встреченное в коридоре пьяное тело, заметила, как на прозрачно-белой коже проступил алый след от резинки. Выглядело это печально, но отчего-то не безнадёжно.       Панси была в чёрных колготках, греховно-прекрасном ажурном бюстгальтере на плоской груди и мантии поверх этого жалкого полуголого тела, а ещё — пьяной. И до смерти напуганной.       — Грейнджер, когда я сказала что… Что хочу чтобы его… — начала спустя час постыдного молчания в объятиях друг дружки вдруг Панси, и, небось, чтобы обстановку разрядить, пьяно икнула; хихикнула в колено Гермионы и сжала его чёрными ногтями, точно кошка мышку.       — Спокойно.       — Что я хочу, чтобы его отдали Лорду, я не имела в виду… Я не желаю ему смерти. Я желаю нам пожить.       — Я знаю. Успокойся, Панси, — она приподняла её подмышки; Панси на ногах не стояла уже вот как час, в полном алкогольном невменозе, со скатанными вокруг щиколоток колготками, тугими, давящими на птичьи ножки кандалами. Гермиона стащила их, чтобы помочь ей помочиться — сама Панси даже палочку-то подержать не могла.       — Не говори со мной так…       — Как?       Панси лежала у неё на коленях, лицом в плитку ванной комнаты, животом в ледяной пол, бессмысленным взглядом — в недалёкое будущее.       — Как с человеком, на которого тебе не насрать. Мы ведь даже не общались до сегодня…       — Ни разу. Ну и что? Когда-то же надо начинать.       — Когда-то, — Панси хихикает булькающим противным смехом, — Ну, боюсь, это последнее наше «когда-то». Завтра кто-то из нас умрёт.       — А кто-то выживет. И сохранит маленькие шансы для будущих поколений. Видишь, всё не так плохо, — Гермиона гладит её по чёрным ломким локонам и, Панси чувствует это в её пальцах каким-то волшебным без волшебства образом, что она улыбается.       — Всё не так плохо…       — Угу…       — Ты меня пугаешь, Грейнджер.       — Спасибо. Хоть кого-то в этом мире я могу напугать, — Гермиона приобнимает её рукой и прижимает к животу поближе. Ночь похожа на её кожу: тёплая, мягкая и обманчиво успокаивающая.       — Драко тебя боится.       — М?       — Серьёзно, — Панси пьяно хохочет, ужасаясь по-старушечьи хриплому звуку своего голоса, — После того случая с хорьком, он предпочитает даже не смотреть на вашу гриффиндорскую троицу. Мне кажется, он немного влюблён в тебя.       — Ну и мерзость.       — Согласна. Тебя должны любить люди, а не хорьки.       Помолчали. Из водопроводного крана капнула и тут же позорно сбежала толстая капля. Что-то журчало в бесконечных переплетениях водопровода: грязь, отходы, трупы будущего. Панси снова схватилась за её худую маггловскую коленку, словно это бы спасло её от неминуемого.       — Между прочим, спасибо, Паркинсон. Ты спасла меня.       — Что?       — Рон… Хотел, чтобы мы почтили погибших. В гриффиндорской гостиной. Но я… Я убежала, сказала, чтобы умыться, и никак не могла выдумать причин, чтобы не возвращаться. А тут ты попалась и я… Короче. Я просто не могу, — живот Грейнджер напрягся — Панси чувствовала это затылком и прижалась к ней теснее, — Я ужасный человек, наверное, но я не могу. Не сегодня. Послезавтра лучше, наверное.       — Логичнее.       — В яблочко. Во всём-то ты разбираешься, Панси Паркинсон. Противно от тебя.       — Ого, комплимент от всезнайки. Да, я должно быть, Мерлином поцелована.       — Какой кошмар — поцелуй от мёртвого старикашки.       — Бессовестная, — Панси шлёпнула её по ноге и Гермиона рассмеялась; её голос пружинисто отбился от стен туалета и стёк куда-то в живот Паркинсон, — Не упоминай всуе… Так, вроде бы, у магглов говорят.       — Просто… за сутки до войны, я бы хотела поцеловаться с кем-нибудь особенным.       — Поцелуй меня.       — Это гадко! У тебя ж слюна течёт изо рта, мерзавка, — Гермиона игриво ткнула её в щёку и покраснела — вот это похоже на старую-добрую заучку-скромницу, и Панси радостно улыбнулась в ответ, перехватила её ладонь и обвила себя рукой всё равно что тугой душной резинкой колготок, сжимающих ноги — только вот руки Гермионы, отчего-то, не теснили, а убаюкивали. Как объятия матери, которая умерла, когда Панси исполнилось семь. Как кольцо тёмных уз Лорда Волдеморта.       — Я умоюсь ради тебя, Гермиона. Вот, насколько я особенная. Знаешь… знаешь что… Я видела тебя. Я много, много наблюдала за тобой. Знаю, как ты боишься не успеть сдать работу вовремя и нос недовольно морщишь, когда тебя не спрашивают профессора. Зубы у тебя большие, как у грызуна глупого, смешно выглядит, не обижайся… Знаю, что завтра ты спасёшь меня и мир в придачу. Вот, насколько я особенная.       — Ты особенная и без меня, Паркинсон.       — Не хочу без тебя.       Помолчали. Неловко, нескладно, но большего Панси не требовала.       — О чём ты не забудешь до последней секунды своей жизни?       — О маме, — незамедлительно ответила Гермиона, покусала губу, потрепала тёмные короткие лохмы Панси, как собачий загривок; Панси покорно рыкнула, изогнулась, стащила колготки чуть пониже и сама с себя рассмеялась. Ледяной пол пустил по ногам стаю мурашек, — А ты?       — О седьмом дне рождения — мать тогда принесла мне карликового пушистика, золотистого, дорогущего такого… Я его потом потеряла…       — Спокойно, — ладонь Гермионы ложится на её висок, как вердикт доктора пациенту хосписа.       — Нет, знаешь… Об этом не забуду. О том, как лежала на коленях Гермионы Грейнджер в ванной Гриффиндора, пьяная в задницу, злющая, всеми ненавидимая, включая себя, но отчего-то… отчего-то знающая, что, как бы не было тошно, это пройдёт. Всё проходит. Даже судьба быть ненавидимой всеми не вечна.       — Не всеми. Я тебя не ненавижу, Панси.       — Очень зря. Люди, а не хорьки, помнишь?       — Не забуду.       Панси хмыкнула и подтянула её побледневшие пальцы к подбородку. За окном занимался рассвет.