I'm the best mistake you ever made

But maybe I'm the worst, the worst you еver had

Tell you you're bеautiful then stab you in the back You're prayin' I'm the one, but maybe I'm a curse The more you try to fix me, the more you make it worse Could you love me at my worst?

***

      — Так и будешь продолжать употреблять в своих уебанских клубах? — он встречает Харучие с явным упреком в глазах, прищуренных до невозможности.       Хайтани опирается на стену прихожей, сложив руки на груди. Он фыркает, едко-едко, словно прямо сейчас начнет брызжить кислотой, сжигая ею плоть возлюбленного, ухмыляется и, в общем, всем своим видом выказывает недовольство.       Санзу шатается и, в отличие от Риндо, улыбается, широко раскрывая рот с пожелтевшими от курения и наркотиков зубами. От него за километр разит алкоголем. Зрачки расширены, что заставляет поморщиться. Это неприятно, ужасно больно и обидно, настолько, что хочется пару раз въехать по лицу. Для отрезвления. Риндо даже представляет, как кулак проходится по харучиевскому носу; как парень отходит назад, держась за место ушиба, и упирается лопатками в дверь; как приятно ноют костяшки со следами чужой крови; как его охватывает та самая эйфория, за которой братья Хайтани обычно лезли в драки.       Но он сдерживается, слушая невнятный говор Санзу и вновь хмурясь. Кажется, среди оправданий промелькнули слова о появлении морщинах.       Харучие, пытающийся что то сказать, вновь либо запинается, либо все его слова превращаются в несвязный бред, да и всё равно уже, тот лишь, смотря то на Риндо,то в пол, прекращает на время слушать младшего. В его голове уже ничего нет. Пустота. Буквально через час он забудет весь ор Риндо, если, конечно, доживет до этого часа.       Ненависть читалась в глазах младшего, который продолжал пытаться достучаться до Санзу, понимая, что он ничего не добьется.       — Ты... Специально издеваешься? Тебе до этого было похуй на его смерть. Почему же ты, блять, закатываешь истерику и убиваешься? — срывается на крик. — Ты вообще думаешь обо мне? Что я переживаю? Ах, конечно! Тебе же плевать! Твой господин, который плевать на всех — и тебя в том числе — хотел, умер!       Между ними воцарилась тишина.       Еще секунда, и Санзу рывком движется на Риндо.       Громкий звук пощечины звенит в ушах, что становится спусковым крючком для последнего.       Он бросается на возлюбленного, одним махом сбивая с ног, — это было слишком просто, учитывая состояние того — и взбирается на громоздкое тело, коленями удерживая бедра. В уголках глаз собирается влага, которую он упорно игнорирует.       Санзу наотмашь бьет по скуле в попытках защититься, но промахивается — помутневший рассудок не дает сосредоточиться.       Хайтани наматывает на кулак розовые пряди и разбивает голову Харучие о пол, зная, что потом будет отмывать алые пятна с ламината и обрабатывать раны.       Но сколько бы раз Хайтани младший не ударил Санзу – безуспешно. Он не чувствует боли. Он как овощ, который лишь моргать и может, и только когда его разозлить, он двинется с места, доза метадона дает своё.

***

      — А чего это харучиевские вещи лежат у тебя дома? Небось роман с ним, да? — Ран со смешком и легкой агрессией поднимает взгляд на брата. — Учти, я убью вас обоих, если вы больше, чем знакомые. Мне не нужно, чтобы у моего любимого братика, был какой-то сумасшедший и психованный наркоман.       — Ты заебал бред нести. Да, мы знакомые, он просто живет у меня некоторое время, да и вообще, не твое собачье дело, кто и что живет в моей квартире, снятой на мои деньги. — младший, сидя на стуле в кухне, листает ленту соцсетей, параллельно отвечая брату.       На самом деле брат Риндо прав, младший уже давно в отношениях с Хару, но когда они только-только признались друг другу в симпатии, Санзу дал обещание, что он завязывает с употреблением наркотиков и прочей дряни, что так не нравилась Хайтани. С тех пор, жили они вдвоем на съёмной квартире младшего, места всем хватало, и никто не жаловался.       Однако, состояние Харучие кардинально изменилось, когда тот узнал о смерти Манджиро — главы опасной преступной группировки «Бонтен», в составе которой находились и Харучие с Риндо. Смерти командира младший не предал особого значения, но вот только Санзу, наоборот, словно с катушек слетел.       Акаши долго скорбил, пришел на организованные Коконоем похороны, оплакивал, коря себя за лишнее проявление эмоций, тем не менее, как казалось остальным, отпустил.       Бразды правления были переданы вице-президенту Бонтена — самому было откровенно похуй на него. Хотя, вероятнее всего, беспокоился он за собственную шкуру, ведь с таким лидером исход их судьбы будет довольно плачевным: всех скрутят и отправят за решетку, и Коко вложит хоть миллиард, но, без сомнений, вытащить никого не удастся.       В первый день после смерти Майки напряжение в их импровизированном офисе возросло до предела, повиснув огромным тяжелым облаком над зданием. И без того угрюмый Такеоми хмурился больше обычного, желваки ходуном ходили, а кулаки сжимались и разжимались раз за разом, как будто это было каким-то утренним ритуалом на подобие чистки зубов. Коконой беззаботно пожимал плечами, дескать, такова судьба, но абсолютно все знали — ему страшнее, чем кажется. И не в два, не в три раза, и даже, может быть, не в сто.       Страшнее могло быть только Риндо, который видел насколько затягивается так называемая прокрастинация возлюбленного, и знал, что самостоятельно ему из пропасти вечной скорби не выбраться. Поэтому — отчасти для того, чтобы не чувствовать всепоглощающего бессилия — Хайтани временно взял на себя управление, назначив брата своим заместителем.       На новой должности было до жути некомфортно. Он буквально не понимал, куда деть себя, а самое главное — как удержаться на плаву.       С Майки было проще. Наверное, потому, что тот вообще ничего им не рассказывал и пытался до последнего держать все в тайне, чтобы потом появиться откуда ни возьмись, раздать указания и вновь исчезнуть, растворившись в тени высоких стен.       У Риндо так не получалось. Он бесился, когда люди из остальных банд отказывались от сотрудничества из-за смены руководителей; он нанимал людей, которые убивали неугодных, и убивал сам, не подчищая за собой следы, за что получал от старшего Хайтани. Он срывался на подопечных и в порывах гнева рвал последние контракты.       На хвост села полиция, найдя несколько тел, и этот период можно было назвать самым тяжелым за малоизвестную историю Бонтена.       Харучие же валялся в самых темных углах Токио. Грязный, вонючий и мокрый он утопал в ненависти к себе и всем остальным. По приходу домой его приводил в порядок Риндо, укладывал на двуспальную кровать, накрывал одеялом, от которого пахло свежестью и стиральным порошком, сам ложился рядом и надеялся, что проснется в объятиях возлюбленного.       На утро Санзу уже был в различных клубах, совокупляясь с какими-то женщинами, а когда в этом же клубе напьется до упада, отсасывал подобному себе наркоману, наблюдая за тем, как закатываются глаза от удовольствия.       Сначала тот являлся дома, подавая хоть какие признаки жизни, но затем, спустя несколько недель, Хайтани младший искал его. Нетрудно догадаться, где мог быть розововолосый, поэтому поиски зачастую заканчивались так же быстро, как начинались.       Встрепенуться пришлось, когда он не пришел спустя неделю, две. Ни в каких клубах, барах его не было. Риндо обратился к участникам распавшейся из-за неимения руководителя Канто Манджи, но даже с их помощью найти было до невозможного сложно. «Задача со звездочкой, блять» – отзывался Ран.       Однако, «пропавший» самостоятельно возвращается домой через некоторое время.       В голове Санзу шум. Шум в ушах, мрак в глазах. Где-то вдалеке лишь слышится ворчание Хайтани младшего, но разобрать, увы, он не смог. Уже тысячи скандалов было устроено Риндо. Всё бессмысленно. Каждый раз, уложив Харучие возле себя, тот слушает нытье старшего, невнятное и бессмысленное, утирая слезы с щек розововолосого.       Каждый раз принимая новую дозу метадона, в глазах появляется силуэт Майки, который смотрит прямо в душу. Харучие желает убрать из головы эти мысли и надоедливые очертания, окунаясь в мир бесконечного экстаза, но все безуспешно — глаза закатывались, дышать становилось трудно, и тот, думая, что идёт домой, валяется либо в луже, либо возле «черного входа», бормоча в воздух о том, чтобы Майки простил его; о том, что он убьёт всех; о том, что скоро он сделает все так, как захочет Манджиро.

***

      Риндо подхватывает бессознательное тело за воротник рубашки со следами грязи, пыли и — он до последнего отказывается в это верить — спермы. От резкой смены положения Санзу вальяжно открывает глаза и глядит исподлобья. Хайтани встает на ноги и волочит еле поспевающего за движениями парня на кухню.       Переступив порог комнаты, он впечатывает в стену старшего, от чего тот тихо мычит, не в силах и двух слов связать. Риндо упирается коленом в пах, а предплечьем прижимает шею, ощущая под кожей движение кадыка. Вверх-вниз, вверх-вниз. Харучие судорожно ловит ртом воздух.       — У тебя засос на шее, Акаши. — Риндо никогда не называл его по фамилия, зная, насколько это больная тема.       Масштабы пиздеца в заполненной наркотиками голове растут в геометрической прогрессии. Кажется, он даже трезвеет на пару секунд.       Тем временем, давление руки на горле усиливается. В глазах младшего Хайтани пляшут чертики; в них отражается чистое безумие и ярость, копившаяся день за днем.       — Какого хуя, Хару?       В ответ слышатся лишь хрипы и Риндо, наконец поняв, в чем дело, отпускает его. Санзу, словно герой дерьмовых сериалов от Нетфликс, падает на колени, держа ладонь на солнечном сплетении.       — Я спрашиваю, какого хуя? — младший приподнимает его за волосы.       Хрипы перерастают в хихиканье. Скрип зубов и благой мат утопает в этом звуке.       — Я мог простить абсолютно все, — начинает Хайтани, не дожидаясь ответа. — но не измену. Майки умер, какова трагедия! Но это не оправдание твоему поведению. Вот вообще, блять, не оправдание.       Он отпустил Харучие и отошел к окну, хватая по пути лимитированный портсигар Richmond, в котором осталась всего одна сигарета. Оба поджимают губы, потому что знают, что это означает, но никто не решается озвучивать свои мысли по этому поводу. Риндо — из-за нежелания, Санзу — из-за их отсутствия.       Комната наполняется запахом ванили и вишни, затем в воздухе оседает горечь корицы. Хайтани прикрывает глаза, но лишь на секунду, потому что в следующую слышит звуки накатывающей рвоты. В надежде на то, что полы отмывать не придется, он одной рукой тащит Акаши в ванную.       Старший склоняется над унитазом, кашляя и сплевывая слюну, пока Риндо держит ему волосы. Во второй руке обнадеживающе тлеет окурок, обжигая тонкие, бледные пальцы.       Он бросает выкуренную до фильтра сигарету на пол, не удосужившись даже потушить ее, и шепчет:       — Убью тебя. — пара пальцев забирается к нему в глотку, и спазмы скручивают все тело, заставляя вцепиться ладонями в гладкий белый фарфор.       Санзу выглядит абсолютно беззащитно, и что-то в груди Риндо болезненно сжимается, это ощущение скручивало каждую мышцу, сдавливало лёгкие и не давало сделать вдох. Он прожигал мраморный кафель прямо над кнопкой смыва, надавливая на язык сложившегося пополам парня автоматически, словно на каком-то особом уровне ощущал, когда должен сделать это.       Что-то упало в нем вместе с выброшенной сигаретой.

***

      Спустя еще, вероятно, пять приступов тошноты Хайтани заставил розововолосого почистить зубы.       — Я скину тебя с балкона, если ты не хотя бы прополощешь рот. Боже, Хару, это отвратительно.       Риндо вышел, оставив Санзу наедине с зубной щеткой и отражением в зеркале. Мысли сплелись воедино, вокруг него эфемерная оболочка, кокон, разрушить который, на первый взгляд, проще простого. Однако, некогда тонкая пленка сужается и превращается в прочную стену, возведенную из самой преисподней, не иначе.       Курить хотелось ужасно сильно, настолько, что аж руки потрясывались.       Но нельзя. Не сейчас. Не в этот день.       Поэтому он хватает с того же стола спичечный коробок и вынимает одну. Поджигает и сразу же тушит. В нос ударяет едкий запах серы с примесью дыма. Мышцы Хайтани младшего расслабляются впервые за полчаса.       Постепенно к нему возвращается чувствительность к внешним факторам — слух обострился, вернувшись в привычное состояние; незаинтересованные фиолетовые глаза в миг стали подмечать мелкие детали: разводы на окне, пара капелек под стиральной машинкой — «Все-таки протекает» — думает он и хмыкает от переизбытка абсурда в его жизни — вот, он отчаянно целует своего парня, так, что кажется, будто завтра они умрут; здесь он чуть ли не душит обкуренную харучиевскую морду с наглой ухмылкой; а сейчас тоскует из-за поломанной мебели — остатки пены в раковине — он готовил курицу с рисом и, наверное, большую часть времени отмывал посуду, а не занимался едой, но даже так он был счастлив, пока в душе теплилась надежда на лучшее.       Дрожь никак не унимается, Риндо наконец понимает, что это вовсе не из-за недостатка никотина в организме. Артерия на шее бешено пульсирует. Он чувствует это.       Но, в итоге, запихивает все свои сожаления куда-нибудь поглубже, запирая на тысячу замков, и плетется в спальню.       Тишина.       — Уснул. — констатирует факт.       Больше не будет никаких ссор, больше не будет переживаний, больше не будет звучать харучиевский голос в этой квартире. Все кончено. Риндо поставил точку в их отношениях. Смотря на спящего на кухонном полу — как он вообще до туда дополз? — Санзу, который свернулся в огромный комок, тот вздыхает. Уже скоро розоволосый проснется и не увидит ничего из вещей возлюбленного. Лишь пустую квартиру, и небольшой шкаф, где висело около трех рубашек Акаши.       Его гложили мысли о возможном суициде возлюбленного, повязывая петлю на собственной шее. Любить Харучие Санзу подобно пыткам.       Младший заботливо поднимает Хару с пола. Его кожа бледная, под глазами — пугающая синева недосыпа и образа жизни. Ощущение, будто он несет труп, который умеет дышать, хотя в этом тоже можно было засомневаться, ибо грудная клетка парня вздымалась очень медленно и редко.       Он ненавидит Харучие за все содеянное, но в то же время он хочет держать его в своих объятьях. Трезвого, здорового, но, увы, таких моментов в его жизни не будет.       Розоволосый посапывает, лежа в кровати, однако, Риндо быстро замечает, что начинает открывать глаза и, с еле-еле видной улыбкой на бледном лице — хотя это даже на улыбку толком не похоже, просто криво поднятые губы — тянет руки к шее Хайтани младшего, чтоб обхватить, но через секунду глухо падает от бессилия.       В мыслях младшего всплывают воспоминания, когда те только-только начали отношения, как Харучие клялся о том, что никогда не бросит его. От собственной доверчивости хотелось и плакать, и смеяться одновременно, но горло сдавливает ком, не давая сделать ни первое, ни второе. На выходе из комнаты его в последний раз осматривают нежно-голубые глаза, которые после еле-еле слышного хлопка дверью вновь закрываются. Нет сил встать. Нет сил открыть нормально глаза и посмотреть в любимое нахмуренное лицо. Нет сил связать и слова. Акаши вновь остаётся один в небольшой комнате, пока младший собирает некоторые вещи.       Риндо прислушивается к мирному и тихому, подозрительно тихому, сопению за дверью и бросает взгляд на чемодан, затем — на лист бумаги, лежащий на нем, и ручку. Подходит вплотную к двери и пишет, вдавливая будущее письмо в дверь, что служила подкладкой для большего удобства, аккуратно выводит буквы:       «Возможно, наши отношения с самого начала были ошибкой. Лучшей ошибкой, которую я мог совершить. Это наш — мой — конец. Я мог бы остаться, но это действительно причиняет боль. Сколько бы не было хороших воспоминаний — ты все испортил.       Не пытайся звонить, писать мне или еще что-то в этом роде.       И, наконец, иди нахуй, Акаши.»       Хлопок двери на секунду оглушает Хайтани, оставляя за собой противный писк.       — Привет, Ран.       — Блять. Просто скажи, что это что-то очень важное, иначе я тебя придушу несмотря на то, что мы братья. На часах три часа ночи.       — Я расстался с Санзу.       Ран молчал минуту. Первая половина понадобилась ему на переваривание того, что Риндо встречался с Харучие, мать его, Санзу. Вторая — на переваривание того, что они расстались.       — Расскажу все, когда приеду.       И отключился, выходя из дома.