Bryophyta sensu stricto

      Он /неприятно/ удивляется, когда видит на что похоже обучение младшего брата. И двоякое чувство накрывает с головой. Алтарь в его нисколько не изменившейся комнате стоит одиноко и дымится благовониями, источая лёгкий запах любимых маминых цветов. Ему они тоже нравились. Нравились, но теперь это не имеет смысла, не имеет места быть в его голове. Так же как и он сам здесь. Тойя опускает взгляд на рамку со «своей» фотографией и хочет, так хочет вернуться обратно, но возвращаться некуда.       Отчий дом парень покидает тихо, уходя незримой тенью мимо старого кота, что грелся на солнышке, мимо тренировочного зала, где слышен жестокий голос отца: «Этого недостаточно!».       Людей на кладбище совсем нет. Пусто, ровно так же как и в голове. Мыслей ноль. Только одинокий охранник, что пропустил и подсказал ему, где найти нужную могилу. «Тодороки …» здесь далеко не один покоится, рядом вот дедушка, которого никто, кроме отца пожалуй, не знал при жизни, и могила его мхом поросла. Вот только это не обезображивает вид, а делает живым… насколько можно. И если это возможно. Его же одинокий серый камень безжизненно, бесцветно стоит на месте. И вот его бы разбить и оставить маленькую пасхалку. «Там никого нет». — Близкий кто-то? — Мужчина понимающе кивает головой на надгробие и протягивает пачку сигарет. За побитый вид его даже жалко становится. — Покури, легче станет.       Даби берёт одну и тут же получает всю упаковку. Доброта, хоть и не такая нужная сейчас, пугает его сильнее. Он сглатывает сухой комок в горле и вяло улыбается. В голове вспыхивает идея, как оживить его безмолвный камень. Зажжённая сигарета пахнет ментолом, покрасневшие глаза слезятся просто ужасно. Он надеется, что только от запаха. Настолько сильно надеется, что не замечает покатившиеся по щекам слёзы. — Могу я прийти сюда и раскрасить надгробие?       Просьба нисколько не удивляет мужчину, а может он просто вид не подаёт. Он раздумывает недолго, а после утвердительно кивает. — Завтра придут его родственники. Можешь поговорить с ними, получи от них разрешение. Я-то не против, но не мне решать…       Ветер уносит его ответ. Даби прощается с охранником и уходит всё той же тенью. Он не приходит на кладбище. Ни в этом месяце, ни в последующие. Слишком тяжело и страх наткнуться на знакомое лицо высок. А ему не хочется. Совсем. Но вот старый пик, закрытый после пожара трёхлетней давности, ему как дом родной. Там же находится небольшая и аккуратная могилка, увешанная синими горечавками… Холод сковывает изнутри, а босые ноги неуверенно переступают через обломанные ветки. Рядом столько всего цветёт, а мох на погоревших, но медленно оживающих, деревьях лишь усиливает ощущение, что это маленький участок рая. Маленькая двухцветная голова около надгробия не вяжется с этим местом, а звуки, что издавал этот крохотный удачник, не то, что мог /и хотел ли? / услышать Тойя. «Нефиг плакать о том, с кем не был знаком…» Но вот только внутри некая радость плещется… Такая противная до невозможности…       …Что он приходит чаще посидеть рядом с этим местом. Не замечая, как время утекает…       Шото тренирует лёд рядом с его «второй» могилой, рассказывает, что у него получается и не получается. Читает сказки поздним вечером, а после убегает домой, пока не стемнело. И всё это так по-детски наивно, что Шедевр не замечает сизый дым из-за деревьев. Может просто не хочет думать об этом… Не хочет знать, кто за ним наблюдает во время дополнительных тренировок. Кто после его ухода, с утра до ночи выжигает синее пламя, доводя себя до беспомощного состояния…       А после Даби исчезает. Слишком неприятно осознавать факт того, что по нему скучает этот сопляк и плачет, нисколько не жалуясь на отца, на жизнь и на всё, о чём только можно было жаловаться. Если этот гений такой умный, то точно найдёт полупустую пачку с крохотным посланием, чтоб не избавлялся от растительности. Но то, если мелкая половинка сможет отыскать ещё одну горечавку среди маленького рая и одной покрытой мхом могилы.