Имперские истории 2.0

Хрусталь твоих глаз

Я беречь буду вечно.

Прошу, только верь.

Раз. Лабель медленно втягивает носом воздух, так медленно, что в груди начинает жечь. Вокруг столь абсолютная тишина, что ему кажется, будто он находится в коконе, спрятанный от всех. Два. «Ты мог это предотвратить. Но ты недостаточно силен. Недостаточно ловок. Недостаточно уверен. Ты недостаточно идеален. Идеальных людей не бывает, ты это хочешь сказать? Так говорят только безвольные слизняки, которые неспособны ни на что стоящее. Очнись, глупец, и прекрати придумывать себе оправдания, меня от тебя тошнит». Лабель выдыхает через рот, практически видя, как собственное горячее дыхание серым дымом вылетает из легких, проскальзывает между иссушенных потрескавшихся губ и рассеивается в холодном ночном воздухе. Три. «Посмотри. На. Него». Снова втягивает воздух, поддерживая жизнеспособность своего организма. «Что такое организм? Тело или что-то большее?» Испытывая внезапный приступ отвращения к собственным бледным рукам, Лабель сжимает кулаки и ударяет ими по земле со всей силы, не чувствуя ни намека на боль. Четыре. Очередной выдох дается тяжелее первого. Лабель закрывает глаза, концентрируясь на дыхании, но непонимание необходимости собственного существования не дает ему полностью выкинуть из головы все мысли. Пять. — Ты уже проснулся? Открыв глаза, Лабель, не поворачиваясь, кивает. И вздрагивает, когда на его плечи опускается тяжелый плащ, даруя тепло. — Тебе нужно поесть, — голос Рикса сухой и хриплый после недолго сна. А еще он пахнет моторным маслом, пылью и кровью. Ужасающая смесь запахов, но даже сквозь этот смрад Лабель чувствует запах самого Рикса. — Не хочу. Поешь сам, — Лабель качает головой и все же поворачивается к нему, замечая несколько царапин на лице и в целом осунувшийся вид. Сам, наверное, он выглядит ничуть не лучше. — Можешь меня обнять? В глубине души он ожидает от Рикса какой-то шутки в духе «Я не имею права отказать доминусу», но гладиатор молча притягивает Лабеля к себе, как несколько часов назад. Рикс большой и теплый. Сильный, уверенный, смелый. Добрый. Веселый. Близкий. Родной. Лабель прокручивает в голове все эти эпитеты, пока руки Рикса слегка покачивают его. «Теперь в этом коконе нас двое». — Ты так замерз. Надо было придвинуться к костру поближе, — тихо говорит Рикс куда-то ему на ухо. Лабель молчит. Не знает, как сказать, что если бы отодвинулся от Рикса еще хоть на сантиметр, то непременно бы умер. Умер, да. «Почему ты так цепляешься за него? Почему он значит для тебя много? Почему от него зависит твоя жизнь?» Лабель не знает ответы на эти вопросы, но отмахивается от них, как от назойливых мошек. Потом, потом. Он обязательно подумает об этом потом. — Костер сейчас потухнет. Почувствовав тошнотворные мурашки, Лабель дергается, пока до него не доходит, что Рикс говорит о том костре, возле которого они сидели. Тот, другой костер, уже практически незаметен. Лабель знает, что если повернет голову под небольшим углом, то увидит струйки едкого дыма, но он ни за что это не сделает. Неожиданно память подбрасывает на удивление красочные воспоминания. В нос шибает сильный запах сочных персиков, отчего Лабель слегка сжимается и невольно улыбается. — Ты чего? — подбросив несколько деревяшек в костер, Рикс замечает эти изменения в Лабеле, и тот поднимает на него глаза, полные слез. — Это было так давно, Рикс, что сейчас мне кажется, будто я подсмотрел где-то этот эпизод чужой жизни. Мы обожали ходить в лес с отцом и…

* * * Когда Лабелю исполнилось два с половиной, отец впервые забрал их с Августой на долгую прогулку — долгую, потому что она закончилась ночевкой на свежем воздухе. Неподалеку располагалась гладиаторы, окружившие их неплотным кольцом, которые маскировались так умело, что никто из Флавиев не замечал их. Тем не менее, Лабель знал, что они там были — когда он попытался улизнуть за деревья, привлеченный щебетом незнакомой птицы, темнокожий мужчина, имя которого Лабелю никак не удавалось выговорить из-за дребезжащей «р», быстро, но мягко остановил его. — Не отходите от отца, доминус, — проговорил он, на что получил удивленный взгляд от маленького Лабеля, уверенного в том, что прямо сейчас прервали одно из самых его интересных приключений. — Хочу. Пусти, Г…Гла… — попытавшись вырваться, Лабель попробовал пролезть между широко расставленных ног мужчины, и тот подхватил его за шиворот, приподнимая над землей, как неразумного котенка. — Там опасно, доминус, — сказал Граут, серьезно глядя ребенку в глаза. — Я не до… доминус. Я Лабель! — заявил тогда Лабель, и мужчина широко улыбнулся. Поставив его на землю, он взъерошил его темные волосы и кивнул. — Хорошо, Лабель. В лес не ходи, понятно? О-пас-но. — Я не боюсь, — храбро воскликнул Лабель, но уже через минуту забыл о птице, заметив у Граута блестящую и привлекательную «штучку», которая оказалась датападом. Через пять минут их нашли Кассий и Авуста — Лабель тыкал во все кнопки разом, которые Граут предварительно заблокировал, и радостно верещал, как только тот издавал протяжное пиканье. В тот вечер Лабель впервые ночевал прямо на поляне, которую выбрал их отец, и от восторга долго не мог заснуть. Его восхищало все: большие разноцветные жуки, которых он пытался показать Августе и не понимал, почему та брезгливо морщится, незнакомые и очень пахучие растения, много звезд в темно-синем небе и звуки, звуки, сотни самых разных звуков. Это были согревающий треск костра и уханье сов, дребезжащие, хрипящие, пищащие переговоры птиц и мелких грызунов. Наевшись фруктов, Лабель, тормошивший сестру и требовавший рассказать обо всем неожиданно огромном мире вокруг, в итоге заснул, сжимая в кулачке дольку персика. И потом целую неделю рассказывал всем, кого только мог встретить в лудусе, о том, как напугал их в ту ночь филин, осмелившийся слишком близко подлететь к их костру. Такие походы на природу вошли в их жизнь и крепко в ней закрепились. Кассий, выкраивая пару дней между своими постоянными отъездами и другими заботами, забирал двоих детей — а позже и троих, когда родилась и подросла Паулина — и уводил их из виллы. Лабель обожал такие моменты, проведенные с семьей, Паулина тоже, и только Августа иногда фукала, считая, что это очень скучно, однако ей хватало и пары часов на природе, чтобы расслабиться, скинуть маску недовольства, которую она все чаще надевала на людях, и всласть повеселиться с сестрой и братом. Однако уходя в такие своеобразные походы из дома, они далеко не всегда отдыхали и бесцельно валялись на траве. Кассий учил их выживать, не делая никаких поблажек в силу возраста. Так двенадцатилетняя Августа мастерски управлялась с ножом, Лабель к девяти годам метал дротики без промаха, а Паулина чуть ли не с момента, когда начала ходить, умела ставить такие ловушки, из которых даже их отец выпутывался с трудом. Дети Кассия были сильными и ловкими, они учились карабкаться по скалам и задерживать дыхание под водой, прятаться на деревьях и управляться всевозможными видами оружия. Порой их тренировки становились по-настоящему опасными: так они прыгали через глубокое ущелье, усеянное острыми, как бритвы, камнями, заваливали диких животных, учась на месте их освежевывать — то, что они ненавидели больше всего — и участвовали в спаррингах с гладиаторами. Они никогда не жаловались на синяки и ноющие от боли мышцы, но все же однажды Лабель, без сил рухнувший на землю после очередного изматывающего боя с Граутом, который хоть и хорошо к нему относился, обучая искусству боя, но при этом не собирался поддаваться, решился задать вопрос. — Почему мы так много тренируемся? — он посмотрел на отца, задумчиво глядевшего в небо, и почувствовал липкий страх, когда тот резко повернул голову и посмотрел на сына. В его глазах была странная пустота. — Пап? — Потому что вы должны жить. Меня может не стать, лудус может остаться в руинах, но вы должны жить. От этих слов десятилетнему Лабелю стало не по себе. Больше он никогда не говорил с отцом о смысле их изнуряющих занятий. И все же в дни, которые они проводили вне дома и без тренировок, Флавии чувствовали себя по-настоящему счастливыми. Кассий учил их определять птиц и животных по голосам и следам, отличать съедобные ягоды и грибы от ядовитых. Они плавали, подпевали обожающей петь Паулине, устраивали пикники и слушали перед сном истории Кассия о его прошлом. Лабель помнил убаюкивающее тепло костра, который они разводили каждый вечер во время таких ночевок, тихие голоса отца и сестер, запахи леса, горящих дров… и, конечно же, запах персиков — они все обожали их и обязательно лакомились сладкими фруктами перед сном.

* * * Лабель прикрывает глаза, вспоминая то ощущение, когда передние зубы вонзаются в тонкую упругую кожицу, разрывая ее, и проникают в сочную мякоть. Сок брызжет во все стороны, Августа смеется над ним, называя его поросенком, но Лабелю так плевать в этот момент на приличия… Все, что имеет значение, это великолепный до одури аромат спелого плода и сладость, пляшущая на языке. — Когда мне исполнилось пятнадцать, мы сходили в такой поход в последний раз, после чего отец велел нам тренироваться возле виллы. Августа была расстроена, потому что ей эти вылазки нравились едва ли не больше, чем нам с Паулиной, но она никогда бы в этом не призналась, — помолчав, Лабель облизывает сухие губы и осторожно выпутывается из объятий Рикса для того, чтобы сменить позицию. Вытянув ноги, он садится боком к костру. — В те дни мы видели нашего отца именно отцом, а не Кассием Флавием, понимаешь? — Понимаю. Рикс не говорит «Мне жаль». Рикс не говорит «Сочувствую, я тоже потерял родителей». Рикс не говорит «Я рядом». Он кладет руку на колено Лабеля без какого-либо намека на интимность, слегка сжимает его. Из-за отблесков костра его зеленые вдумчивые глаза приобретают коньячный оттенок. — Чем ты занимался потом? Когда тебе исполнилось пятнадцать? — Читал. Я прочитал почти всю нашу семейную библиотеку — я имею в виду, настоящие бумажные книги, а не те, что можно изучать на планшете. Продолжал усиленные тренировки, чаще всего, с Граутом. Изучал историю, языки и искусство. В общем, как говорила Августа, делал все, чтобы быть идеальным сыном, который должен был всеми силами показывать, что рад жить клетке, — усмехнувшись, Лабель бездумно ведет ладонью по земле, на которой они сидят. Почва рыхлая, совсем не такая, как на Блоре. — Приляг. Рикс помогает Лабелю лечь и устраивает его голову у себя на коленях. Проводит подушечками по вискам, нежно массируя их, обводит указательным пальцем острый подбородок, вызывая легкую щекотку. Раз. Лабель осторожно вдыхает прохладный воздух, будто боясь, что тот разорвет его легкие на кусочки. Впрочем, какая-то его часть действительно ждет этого. Два. Рикс дарит ему спокойную улыбку. Рикс, потерявший все и второй раз против воли покинувший родную планету, сейчас смотрит на Лабеля с безмятежной уверенностью во взгляде. «Ты — мой якорь», — Лабель не произносит эти слова вслух, но что-то подсказывает ему, что Рикс и так его понял. Три. Небо на горизонте светлеет. Вскоре взойдет солнце, Лабель знает это. А еще знает, что дым от другого костра окончательно развеялся. Отца больше нет. Лабель не успевает досчитать до четырех, потому что усталость и потрясение оказываются сильнее его, и он проваливается в спасительный сон. Он не чувствует больше ни боли, ни тоски, ни застывших на ресницах слез. Глядя на его по-детски умиротворенное лицо, Рикс шепчет слова клятвы, известной только ему, и накрывает Лабеля своим плащом, даруя ему долгожданный покой.