Портрет

Тук-тук. Дождь монотонно стучит по стеклу автомобиля крупными каплями. Снаружи темнота, настолько непроглядная, что ничего не видно дальше полуметра, только два ярких пятна от фар выхватывают из неё очертания впереди стоящей машины. Ветер качает ветви придорожных клёнов. Тук-тук. Пальцы недовольно отбивают одному водителю известный ритм по рулю, отсчитывая секунды до разрешающего света, но светофор продолжает издевательски гореть красным. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук… Москва хмуро смотрит на смартфон, открывая на экране карту. Навигатор выдает неутешительное: «время в пути — 2,5 часа». Вот, черт его дёрнул ехать именно сегодня? Почему именно сегодня он вспомнил об этом треклятом доме, оставшемся ещё с дореволюционных времён? Дом, в котором они с Сашей проводили редкие дни, свободные от обязанностей и дел; дом, где они могли сбросить все маски и просто наслаждаться близостью любимого человека; дом, где каждая вещь, должно быть, напоминает о тех, счастливых, годах… Он не был там… Сколько? Лет тридцать? Больше? Машина впереди трогается с места, и Москва сосредотачивается на дороге. Постепенно раскинувшиеся вдоль шоссе поля сменяются густым подлеском, а асфальт размытой просёлочной дорогой. В ямах, кажется, в половину колеса глубиной, собираются лужи. Московский настороженно вглядывается в зеркала, но мёртвую тишину нарушает лишь рёв мотора его собственного автомобиля. Свернув в последний раз, машина тормозит возле невысокого покосившегося забора. Заглушив двигатель, Москва выходит, осматриваясь. Дом, этажа в два, прячется в глубине участка, к нему ведёт такая же старая, местами заросшая травой, тропинка, по бокам которой разбиты огромные палисадники, окружённые резными заборчиками, но вместо цветов на земле лежат только пожухлые стебли да завядшие бутоны, укрытые побуревшей листвой. Оно и понятно, стоит конец октября… Москва вдруг застывает, запоздало понимая, что замок на калитке намного новее, чем должен быть. Не может быть, что б тут кто-то жил, но как тогда объяснить ухоженность старых клумб? Он громко стучит по отсыревшим доскам, однако на участке, да и в доме ничего не происходит. Плюнув на приличия, Москва в одно движение перемахивает низкую ограду, ступая на тропинку, и, крадучись, идёт к двери. На удивление, она не заперта. Хотя, кого тут опасаться — ближайшее поселение в часе езды, примерно, а сам участок окружён лесом. Войдя в прихожую, Москва слепо нащупал на стене выключатель, щелкнул, и тесную комнатку залил тусклый желтоватый свет. Пыли нигде не было, что только подкрепляло подозрение, что дом не пустует. Поколебавшись, Московский стянул с себя пальто, повесив на ближайший крючок, и скинул кросовки. В коридоре обнаружилось две двери: в кухню и нечто среднее между гостиной и коридором. Все стены в нём закрывали высокие книжные шкафы со стеклянными дверцами, а за ними… Михаил изумлённо присвистнул: " Да они стоят целое состояние…». Многие корешки были настолько ветхими, что можно было без сомнения отнести их веку к семнадцатому, и большинство из них были неплохо знакомы Москве — это были книги из императорской библиотеки, принадлежавшие Александру Романову… Чудо, что они не были уничтожены! Пройдя дальше, Москва обнаружил в углу лестницу, очевидно, ведущую к жилым комнатам. Поднявшись, он оглядел тёмный узкий проход, по обе стороны расположились закрытые двери. Одна из них была, видимо, недавно покрашена, начищенная ручка блестела, а вот вторая выглядела так, словно её не трогали пару столетий. Подумав, Москва толкнул её, заходя внутрь. Внутри оказалось не так уж и много мебели, однако вся она была довольно богато отделана: кровать с балдахином насыщенного темно-алого цвета и таким же покрывалом, дубовый лакированный стол, заваленный перевязанными лентами свитками, стул и массивный шкаф. Это была его, Москвы, комната. Потеряв счёт времени, он бездумно бродил по комнате, не в силах уйти. Казалось, что он попал в какой-то музей быта века, этак, восемнадцатого, и в то же время всё казалось до боли родным и знакомым… Он распахнул створки шкафа, тут же чихнув от облака пыли, поднятого резким движением. — Твою ж… — протянул Московский, оглядывая открывшиеся его взору богатства. На вешалках ровными рядами висели потускневшие от времени камзолы и кафтаны. Чутье подсказывало, что что-то было не так, на полках не обнаружилось ничего, что было бы советского кроя… " Может, забрал, — неуверенно предположил Москва, возвращаясь к осмотру полок. — мало ли…» Его внимание привлекла груда тряпья у дальней стенки. Москва вытянул заинтересовавшее его на свет, поддавшись любопытству. Из-под серых лохмотьев показался угол позолоченной картинной рамы, такого Михаил точно не ожидал… Кроме того, что в рамке, там обнаружились и другие: разного размера изображения людей, большего в полутьме комнаты разобрать было нельзя, даже луна, до этого серебрившаяся сквозь занавешенное окно, ушла за тучи. Подхватив находку, Московский поспешил спуститься на первый этаж. Уже в гостиной, при свете тусклой люстры, он стал бережно вынимать по одному листы из рамки, стараясь не повредить иссохшую бумагу. И, бросив короткий взгляд на первый же рисунок, замер, как громом поражённый. С листа, строго прищурившись и сжимая в ладони указку, смотрел, замерший возле карты, он сам. Если судить по общему его внешнему виду, Москва мог предположить, что это век восемнадцатый, не больше. Вероятно, один из уроков с юной тогда ещё Северной столицей… В углу листа было выведено аккуратными, со множеством завитков и украшений, буквами — «Михаил Юрьевич», а чуть ниже «Саша Романов». Москва тепло улыбнулся, вглядываясь в росчерки пера, чернильными линиями скользящими по бумаге. Кто бы из них знал тогда, сколько всего встретится на пути, и как будут они друг другу важны и нужны… В те времена жизнь Москвы была может и не самой счастливой, но понятной и привычной, где он сам — просто учитель Питера, потерявший всё, чего добивался своим трудом, по прихоти нового императора, а Саша — лишь навязанный им же ученик. В тот день, в конце весны, в окно озорно заглядывали солнечные лучи: яркими пятнами разбегались по станицам открытой книги и карте на доске, слепили глаза и искрились на позолоченных пуговицах камзола, словом, всячески мешали юному Романову сосредоточиться на словах учителя. Вместо этого мальчик, подперев рукой щеку, вырисовывал на листе, где должны были быть записаны слова Михаила Юрьевича, его же портрет. Он настолько увлёкся, что совсем не обращал внимания на происходящее вокруг, но недовольный голос Москвы заставил Сашу оторваться от своего занятия, испуганно глядя на раздражённого учителя: — Я надеюсь, Александр, вы с такой внимательностью слушали меня… Извольте ответить на последний вопрос, пожалуйста, — Саша только помотал головой и опустил взгляд, на что Москва резюмировал: — Что ж, не слушали. Прошу вас впредь не откликаться на всякие глупости, иначе Пётр будет искать вам другого учителя… — Я больше не буду, — почти прошептал Саша, — простите. Урок Романов тогда и правда усвоил и больше на уроках не рисовал, не желая злить обожаемого наставника. А тот портрет, пусть и ещё неумелый и корявый, сохранился… «Надо же, — подумал Москва, — как в жизни порой бывает…» С мягкой улыбкой Москва отложил ломкий листок в сторону, опуская взгляд на следующее изображение. С бумаги, как живой, смотрел на него Москва девятнадцатого века. Вместо привычного, расшитого золотом камзола, его тело скрывала лишь тонкая ткань белой рубашки. Человек на картине сидел, прислонившись спиной к стволу многовекового дуба и слегка повернув голову к художнику. В его глазах, удивительно ярких и живых, будто их не красками рисовали, плясали смешинки, показывая талант неизвестного мастера, была видна каждая прожилка, каждый перелив цвета, каждый отблеск солнечных лучей… Михаил повертел портрет в руках, рассматривая со всех сторон, и нахмурился, замечая кое-где едва заметные высохшие кляксы, не заставлявшие сомневаться в том, что это следы слез. Москва неуютно повёл плечами, стараясь не задумываться о причине их появления. Перед глазами и как наяву встал далёкий погожий день, август одна тысяча восемьсот двенадцатого года… В Москве было неспокойно: на улицах царил страх и гнетущее ожидание, всё знали, что французы скоро подойдут к стенам города. Михаил чувствовал тревогу горожан, но не мог дать им надежду, уже зная, какой приказ вот-вот подпишет император. Сегодня к нему явились с приказом срочно явиться в Петербург… Москва метался по комнате, словно раненый зверь, разрываясь между долгом, велевшим немедленно отправляться в путь, и нежеланием оставлять родной город в столь неспокойное время. Он никак не ожидал, что кто-то решится его потревожить, ослушавшись его приказа, но в дверь тихо постучали. Михаил даже не обернулся, замерев скорбной статуей возле окна и окидывая пустым взглядом возвышающиеся над крышами домов башни Китай-города. Стук каблуков вошедшего гулко отдавался в тишине комнаты, Москва узнал бы их из тысячи — Саша. Внутри нарастало беспокойство: «Как он здесь оказался? Это опасно, в конце концов! Чем думает этот мальчишка…». И в то же время стало немного легче, присутствие Саши заглушало тревожные мысли и успокаивало. Москва давно уже понял, что испытывает к Романову совсем не те чувства, которые должен испытывать учитель к ученику… Хотелось, отвлечься хоть ненадолго от навалившихся проблем, и в голову Михаилу внезапно пришла совершенно неожиданная мысль — он повернулся к замершему в полуметре от него Саши и выпалил: — Александр Петрович, рад Вас видеть. Какими судьбами в Москве? — Здравствуйте, Михаил Юрьевич, — учтиво склонил голову, безукоризненно следуя этикету. Михаил поморщился. — Меня попросили проследить, чтобы Вы благополучно добрались до императорского дворца. — Значит, Вас прислали как надзирателя, — Москва фыркнул, всём видом демонстрируя оскорбленность. — Давайте прогуляемся, Александр? — Но время… — Всего пару часов, как раз пока готовят экипаж, — Московский заметил, как просветлел взгляд Саши, который, видимо, тоже мечтал развеяться, и лукаво улыбнулся, — Ну же, Александр, соглашайтесь… — Хорошо, — тут же закивал Саша, его взгляд зацепился за стопку бумаги на столе Московского и пару наточеных карандашей. — Простите, можно я возьму немного? Москва рассеянно кивнул, направляясь к двери, и Саша, торопливо схватив желаемое, поспешил за ним. Всю дорогу они не проронили ни слова, только Питер тяжело дышал взбираясь на холм, вслед за Московским. Только устроившись в тени дуба, Михаил наконец начал разговор: — Как дела в столице? В добром ли здравии император? — Да, в городе всё спокойно, — негромко ответил Романов, глядя на раскинувшиеся у подножия дома. — Александр сильно обеспокоен ходом войны… Они вели неспешную беседу о последних новостях, Москва постепенно расслаблялся, греясь в лучах полуденного солнца, пробивающиегося сквозь шелестящую листву, не замечая внимательный взгляд серебристо-серых глаз, с лёгким обожанием неотрывно наблюдающих за каждым его движением. — Михаил Юрьевич, а можно я Вас нарисую? — неуверенный голос Питера, вырвал Москву из легкой дрëмы. Он в удивлением глянул на Романова, но кивнул, наблюдая, как тот расторопно раскладывает принесенные листы бумаги на коленях. Как только Питер погружается в работу, приходит очередь Москвы любоваться его точеной фигурой и точными, лёгкими движениями рук, порхающих над бумагой. Порыв ветра ерошит тёмные кудри, заставляя Сашу поморщиться, когда непослушная прядь падает на глаза. Михаилу хочется протянуть руку и заправить её за ухо, ловя смущённый взгляд Питера… Он мысленно даёт себе пощечину. Нельзя, нельзя, нельзя… Несколькими часами позже, сидя в тесной карете, ни один из них не решится поднять глаз, боясь не удержать рвущиеся наружу чувства… С теплом вспоминая несколько часов возле дуба. Вынырнув из воспоминаний, Москва тихо вздохнул, последний раз бросая взгляд на портрет. Он не видел, как Саша заканчивал его, но догадывался, когда появились следы слез… Вот, кажется, остался и последний лист, Москва выдохнул с облегчением, ведь прогулка по лабиринтам собственной памяти далась ему нелегко. Московский вглядывался в портрет долгих две минуты, прежде чем догадался, что вновь видит себя. Этот Москва казался совсем другим и непохожим на остальных — один взгляд чего только стоил: высокомерно прищуренные глаза, будто живые, прижигали человека перед собой. Красный пиджак бросался в глаза, казалось, что он должен был напоминать о столь же красном камзоле много лет назад, но нет, это выглядело просто неуместным пятном… И при всём при этом Москва выглядел здесь ближе всех к настоящему. Миша подтвердил свою догадку, перевернув рисунок: на обороте были еле различимы цифры «1991» и неровная подпись, видимо, Сашина… По-настоящему пугало то, что этот портрет хоть тоже был выполнен краской, разительно отличался от предыдущего: линии, вместо ровных и аккуратных, были прерывистыми и то утолщались, то наоборот, будто у художника тряслись руки. Москва, будучи до сих пор в счастливом неведении о тех года Питера, даже предположить не мог, почему так могло получиться. «Обязательно потом спрошу у Саши, — пообещал себе Миша. Плохое предчувствие скреблось в душе, пока он держал в руках этот лист. — Да что с этим портретом не так?» Тишина не отвечала на вопросы, поэтому Московский просто отложил портрет подальше и уже собирался было отнести всю стопку обратно наверх, когда из самой середины вылетел небольшой истрепанный прямоугольник ни то бумаги, ни то картона. Москва наклонился его подобрать, да так и замер, сжав в пальцах пожелтевшую бумагу, расчерченную на мелкие квадраты и заполненную цифрами… «Где-то я уже такую видел, — подумал Московский, пытаясь вспомнить где именно. — Черт!» Он потрясенно смотрел на карточку. Неужели так выглядели те самые, блокадные? Карточки, по которым выдавали злополучные 125 грамм даже не хлеба, опилок и клея? За окнами раздался звук мотора, сквозь лёгкие шторы сверкнули огни фар, но Москва даже не заметил. Как не заметил и скрипа входной двери, и тихих шагов за спиной. — Миша? — раздался удивлённый голос. Голос, который Московский узнаёт из тысяч похожих… «Саша? Но как? Что он тут делает? " — в голубых глазах вспыхнуло замешательство. — Саш? Почему ты здесь? — Я часто приезжаю сюда, когда мне нужно побыть в одиночестве. А вот тебя я, признаться честно, не ожидал увидеть, — Москва уже было хотел задать вопрос, но Романов его опередил. — Ты ведь не приезжал с самой революции… Знаешь, первое время одному здесь было невыносимо, а потом наоборот — только здесь я чувствовал себя в относительной безопасности. — Я даже и не помнил о нём, а сегодня вдруг навязчивая идея какая-то пришла — поехать… Будто чувствовал, что должен сегодня здесь быть, — он устало вздохнул. — Тяжёлый день? — участливо спросил Питер, опуская ладони на его напряжённые плечи. — У меня тоже… Вот и решил взять завтра выходной, сюда приехал… Днём в лесу очень красиво… — Взгляд Романова упал на руки Москвы. — Вижу, ты старые рисунки нашёл… — Да, Саш, — Михаил расслабился под мягкой лаской тонких пальцев. — Жаль только, что я почти не помню, как ты их рисовал… — Этот я нарисовал в январе 1942го, — приглушенно начал Саша. Его голос звучал будто издалека, будто он говорил прямо оттуда, из страшных военных дней. Перед глазами Москвы, повинуясь словам Романова, одна за другой представали ужасающие картины. — Та зима, казалось, не закончится никогда, лютые морозы не прекращались даже к концу зимы… Люди были не готовы к голоду, они умирали прямо на улицах, норма хлеба была минимальной. Я думал, что не доживу и до весны, здания рушились одно за другим, но ленинградцы… Те, кто продолжали жить несмотря ни на что, каждый день доказывали мне, что надежда ещё есть. Я тогда понял, что пока жив хоть один из жителей моего города, я не имею права сдаться… Саша торопливо брёл по улице. День стоял на удивление погожий и солнечный, но холодный ветер то и дело проникал за воротник, холодил спину и кусал щеки. Саша прислушался — тихо… С самого утра не прогремело ни одного выстрела, будто фашисты наконец оставили несчастный город в покое, нет, ленинградцы чувствовали, что это лишь короткая передышка. Однако, она тоже была долгожданной — может быть, сегодня с другого берега дойдут машины и в городе появится больше еды… Невский шёл, спрятав окоченевшие ладони в карманы неизменного пальто. Иногда он замирал, покачиваясь — видно, в городе что-то стряслось, — но после упрямо продолжал путь. И вот, до слуха донёсся ставший таким родным, глухой рык полуторки, Питер ускорил шаг. Первая машина колонны затормозила на площади. » Получилось! — мысленно ликовал Саша, — они смогли! Получилось… Какое счастье…». Он приблизился к солдатам, разгружавшим мешки из кузова, выискивая глазами знакомые лица. — Аркадий Петрович, — окликнул командира прибывшего экипажа Питер, — какие вести с большой земли? Есть ли донесения из столицы? — Никак нет, Александр Петрович, — мужчина утер ладонью пот со лба и повернулся к Романову. — Под Москвой сейчас тяжёлые бои, не до писем им… Тихо ли здесь, в Ленинграде? — Да, полегче нынче стало. На этой неделе всего трижды тревога была, — рука в кармане стиснула кончиками пальцев карточку. — Только продовольствие заканчивается совсем. — Ну, тут поможем, чем сможем, — усмехнулся мужчина, указывая на мешки. — Вон сколько хлеба привезли. Что ж мы стоим-то, Вам, верно, в булочную пора? Идите-идите, Александр Петрович. Чай, свидимся ещё. — До встречи, Аркадий Петрович, — кивнул Саша, делая шаг в сторону проулка, где уже толпились люди, желавшие получить свою порцию хлеба. — Храни Вас бог. Отстояв очередь и получив положенный ему малюсенький ломтик, Романов вернулся в свою квартиру. Тулуп он даже не снимал, в комнатах было едва ли не холоднее, чем на улице. Усевшись на матрас возле буржуйки, Саша тоскливо оглядел голые стены: картины, хранившиеся у него, удалось отправить в хранилища музеев, а вот деревянная мебель давно была разобрана на дрова, как и большая часть любимой библиотеки. На глаза попалась толстая пачка писем, перетянутых толстой бичевкой. " Будут хорошо гореть, — невесело усмехнулся Питер. — Прости меня, Миш, так надо…». В печке заплясали пламя, позволяя хоть ненадолго избавиться от холода, сковавшего тело… О своём решении Невский пожалел уже через пару дней — ему нестерпимо хотелось почувствовать заботу и любовь Московского, раньше в этом прекрасно помогали старые письма, будто насквозь пропитанные теплом, а теперь… Саша готов был на стену лезть от невозможности увидеть и услышать возлюбленного. Почему-то ему стало казаться, что с каждым днём он всё сильнее забывает Москву. Питер медленно сходил с ума… Решение пришло внезапно. Он привычно сидел на матрасце, рядом на сколотом блюдце лежал дневной паёк и карточка со свежей отметкой. В остывающей буржуйке еле тлели угольки, совсем не грея, и, сколько бы Саша не протягивал к ним руки, с каждой минутой пальцы всё сильнее коченели, но Невский упрямо цеплялся за карандаш и выводил резкими штрихами черты возлюбленного на обороте хлебной карточки — единственного кусочка бумаги, которой не грозило погибнуть в огне в ближайшее время. Может портрет и получился косым и не таким детальным, да и рисовал Саша по памяти, последний раз он видел Мишу накануне войны, но сейчас, держа в руках этот рисунок, он чувствовал, как на душе становится легче… — Потом я все время его в кармане носил, ни на миг не оставлял, — закончил Романов, выныривая из воспоминаний. — Даже когда карточка закончилась, сжечь её не смог… — Ох, Саша, — Москва притянул его к себе, обнимая так сильно, как мог. — Мне так жаль… — Ну чего ты, Миш? — Питер удивлённо покосился на него, упуская ладони на напряжённую спину. — Ты ведь не виноват… Подожди-ка, я хотел кое-что показать тебе. Романов мягко выпутывается из объятий Москвы и скрывается в коридоре. Миша же замирает, уперевшись пустым взглядом в стену. Он корил себя за то, что не помнил всех этих страшных лет, за то, что не знал через какие страдания прошёл Саша. И этот рисунок… неправильный, что ли. Не должно было произойти такого, чтобы человек, умирая от голода и холода, сходя с ума, цеплялся за один лишь только образ… — Вот, смотри, — вернувшийся Питер протянул ему плотный лист бумаги, не пытаясь скрыть своего смущения. — Помнишь в прошлый четверг ты позвонил мне? Москва кивает, уже догадываясь, что увидит. С листа на него устало смотрит столица России, собственной персоной. Он сидит за столом, поверхность которого завалена стопками документов и заявлений, подперев щеку ладонью. Под глазами залегли тени, а на краю стола пристроился бумажный стаканчик из ближайшего кофейного аппарата, Москва всё время таскает такие в кабинет. — Это… — Миша поднимает взгляд на Сашу и, подойдя ближе, оставляет на его короткий нежный поцелуй. — Спасибо. Это очень красиво… Ты у меня просто чудо! Саша заливисто смеётся в ответ. Московский тем временем опускается на пол, усаживаясь на колени и притягивая к себе стопку портретов, принимаясь раскладывать на полу. 1712… 1812… 1942… 1991… 2019… Забавно, но ни на одном из изображений Москва не был похож на другое, будто разные люди позировали художнику… Михаил отдал должное таланту Саши, всё они были как живые, будто замерли всего на секунду, а не застыли так на века. Краски, чернила, карандаш — даже материалы разительно отличались друг от друга. — Я поверить не могу, — едва слышно выдохнул он, всматриваясь в знакомо-незнакомые черты. — Неужели я так изменился? — Миша, — Питер подошёл к нему и помог подняться с пола, заглядывая Москве в глаза. — это уже не важно… Я люблю тебя любым. — Спасибо, родной, — Миша прижимается лбом к чужому, прикрывая глаза. — спасибо, для меня это очень многое значит…