Старые мелодии о прошлом

Солнце садится, оставляя на небе розовые, красные, оранжевые и где-то даже жёлтые разводы облаков, которые сейчас напоминают сладкую вату. Двое ребят сидят на крыльце, на ступеньках и, хотя праздник ещё не наступил, улетают сладости, которые успели собрать ещё до ночи. — Не понимаю я, как ты их ешь, — не выдержав, произносит один из них, кладя зелённый леденец на язык, а потом загоняя его за щеку, — Они же невкусные. Ему отвечают не сразу: друг сначала попёрхивается от странного мнения, а потом тщательно прожёвывает конфету, не забывая делать глубокими глотками воздух (так вкус ощущается лучше). — Мне нравится, — кивает второй и осторожно берёт кружку с горячим чаем, медленно делает маленький глоток. — Тебе нравится вкус странных трав? — А ты предпочитаешь вкус жжённого сараха! — огрызается парниша в ответ и суёт ещё один кусочек в рот, — Я же говорил: не нравится — иди к Кельтцу. — Я поссорился с ним, — понурно отвечает тот, за что получает в ответ тихий фырк и такое же тихое «поссорился…». На самом деле, Мак совсем не хотел проводить столь значимый для него праздник в компании именно этого человека. Кого угодно, но только не Тсина. Слишком уж странный этот парниша. Нет, Тсина хороший, но… Со странностями, из-за чего ярко выбивается из привычных рядов детей (ну какой ребёнок в здравом уме будет совать себе в рот лакрицу и говорить, что это вкусно? Бр), а потому разговарить с ним бывает трудно. Даже сейчас. Казалось бы, Мак ненамного младше Тсина, в их общей разносторонней компании они более чем круто и здорово общаются, но стоит им остаться двоим наедине, как последний предпочитает молчать, чем вести разговор (дьявол раздери, даже Кельтц и Тальк умудрялись находить темы для разговора, когда происходила такая затяжная тишина, но не Тсина. Тсина молчит). Раскусывает леденец, чувствуя, как зубы начинают слипаться от конфеты и тихо выдыхает. Наверно, стоило всё-таки помириться с Кельтцем и сделать вид, что простил Талька за такие больные слова, но он не может этого сделать. Тальк совсем не следил за своим языком тогда. Сжимает кулаки, переставая рассасывать конфету. Да провались Тальк пропадом. Чтоб ему пусто было! Чтоб с его бабкой что-нибудь случилось, может, тогда он осознает, какие больные слова наговорил! — Чтобы ты там не думал, не стоит так злиться, — словно наставник произносит старший. — Заткнись, Тсина, — раздражённо произносит он и сдерживает в себе желание зарычать. — Я серьёзно, Мак. Мне кажется, ты скоро ступеньку сломаешь. Глубоко вдыхает, закрывая глаза, стараясь успокоиться. — Посмотрел бы я на тебя, если бы твои близкие друзья тебя предали. — Я бы просто забил, ага. Не желаю общаться с такими друзьями, — холодно и серьёзно отрезает Тсина и протягивает кусочек лакрицы. Мак долго молчит, внимательно смотря на чёрную палочку, а потом, хмыкая, осторожно берёт из цепких пальцев угощение. Нюхает и пробует на язык. Вкус странный, непривычный. Делает глоток чая, чтобы сбить вкус сладости и всё ещё с небольшой опаской кладёт конфету в рот. — И всё же у лакрицы странный вкус.