(Не)важности

— Переночуешь у меня? Можем что нибудь приготовить. Или выпить? — предлагает Антон, стягивая пальто, и устало облокачивается о стену, что бы сползти по ней и стянуть туфли. Олежа вскидывает брови и почти смеется: — О да, мы же с готовкой на «ты». — и закатывает глаза. Антон забирает его серый рюкзак, кидает на диван. Олежа быстро стягивает кеды, вешает куртку рядом с Антоновым пальто. Олежа не впервые бывает в этой квартире — он знает где здесь ванная комната; что стулья на кухне высокие, а на стойке, вместо стола, всегда ждет его кружка; где можно остаться на ночь; что холодильник у Антона, почти всегда пустой — там всегда лежит только пару соусов и иногда, очень редко, заказанная еда. Олежа копошится в сумке — достает зарядку и телефон. Телефон разряжен в ноль — разрядился он из-за холода, или потому что Олежа вышел с шестьюдесятью процентами и проходил с телефоном с семи утра — кто его знает. Антон достает два бокала — кружки он настырно обходит стороной, — бутылка Фанагории появляется из высокой полки, у Душнова появляется ощущения, что там таких не одна, и что они всегда там есть. Антон аристократично-показушно держит бокалы двумя пальцами, и ставит их и бутылку на стойку. Олежа фыркает: — О, Антон Эдуардович, может к вашей солидности и вину, будут еще и закуски? Антон выпрямляет спину, наигранно задумчиво стучит пальцами по губам: — Может и будут. — садится за стойку, откупоривает, начатую давным-давно, бвтылку и разливает по бокалам. — Не хочешь помочь, Олеж? Олежа смеется, берёт бокал в руки, перелезает через стойку и целует его в еще пока что сухие губы. А потом он отстраняется, шутит, что на голодный желудок целоваться не так интересно и лезет в Антонов холодильник. Находится там пару помидоров, каталку колбасы и плохой хлеб, пару яиц, зеленый лук, молоко. И все. Антон жмет плечами — Олежа знает, что с готовкой у него все туго. Олегсей вздыхает просит Антона разбить яйца и взбить их. Антон делает страдальческое лицо — ну не настолько же он беспомощен, что бы просто разбить пару жалких яиц и взбить их вилкой. Оказывается, еще как беспомощен — Олежа смотрит на него возмущенно, потому что в итоге Антон проливает половину содержимого на себя, а остальная часть остается со скорлупой. Антон в принципе омлет приготовить может, но кто сказал, что он может сделать это не в трезвом состоянии? — Антон, ты безрукое чудо. — смеется Олежа, отбирая у него чашку с остатками яиц. Антон обиженно садится за стойку и потягивает вино из бокала, пока не совсем трезвый Олежа кружит на его кухней. Признаться — Антона отдал бы все за это. — Оставайся у меня навсегда. — выдыхает Антон тихо. Олежа его кажется не слышит, но его уши краснеют. Он бормочет ему через плечо: — Как-нибудь,если ты все же не выгонишь меня за то, что я обставил тебя в готовке. Антон пьяно хихикает и все же встает, что бы поцеловать Олежу в плечо. Олежа прогоняет его с зоны кухни, со словами, что он мешает ему со своими поцелуями. Антону нравится этот вечер. Антону нравится пьяный Олежа и его поплывший нежный голубой взгляд. Нравится как Олежа все таки переодевается в его кофту. Нравится, как они болтают ни о чем, и одновременно — обо всем на свете. Нравится, что Олежа помогает ему нарезать какие то фрукты, аккуратно берет его руки в свои, направляет, хвалит и целует долго и разморенный алкоголем, говорит какую то ерунду. И это всё становится таким интимным — их — родным. Нравится, что за едой они шутят как то глупо, и все равно смеются со всего. Нравится, что он чувствует себя так легко и так влюбленно. Нравится. И больше такого Антон не чувствует. Потому что Олежа больше не смеется пьяно, и не трогает его интимно нежно. Потому что в раковине теперь всегда стоит только один бокал, и холодильник его теперь пустой совсем. И бутылка Фанагория, не допитая в тот вечер, теперь не открывается никогда. Потому что Их — Интимно-нежное — закопано под землей на глубине трех метров 19 июля.