(Не)важности

Дипломатор хватается за бок — кровь густеет под пальцами, липнет к свитеру, и кажется, что обувь все тяжелеет и тяжелеет — липнет к земле. Он заварачивает за угол — позади слышится тяжелый стук ботинок о асфальт, громкая ругань, и все разом утихает. Дипломатор замирает — слушает почти не дыша, нет ли за ним хвоста, почти падает около баков и стискивает зубы, сгинаясь пополам. Ткань кофты стремительно чернеет от крови, пятно разрастается, переходит на живот. Кофту становится почти жаль. Он думает, что скорее всего, сейчас все закончится — полицейские, скорее всего, развернутся, шумно завернут за угол и с хохотом пристрелят его — только на этот раз уже до конца — или сдадут в ментовку. Может и не пристрелят, но сдадут точно, прямо так — с простреленным боком, хромающей ногой, сползающей помадой на глазах и страхом в них. Он сжимает бок — кровь все еще сочится через толстую ткань свитера, пропитывает ее толстым слоем, кофта становится тяжелой и липкой. Дипломатор стоически сжимает бледные губы в полоску — Антон жмурит глаза от боли. — Антон! Олежа выскакивает из-за угла змеей, кричит громким шепотом — стремительным шагом подходит к нему, падает рядом с ним на колени — прямо в лужу — копошится в рюкзаке, достает баночку спирта, мицелярку, бинты, и влажные салфетки. Почти ругается: — Ты болван! — Он яростно, но аккуратно хватает его за лицо, стирает салфетками, намоченными мицеляркой, помаду с его лица. Кричит громким шепотом на него: — Господи, Антон, тебя могли убить! Он старается не смотреть на его пропитанный кровью живот. Антону так тошно, что он почти выключается. Стойкий запах спирта и мицелярной воды мешает ему это сделать, точно так же как и кричащий на него Олежа. — Олеж, мне больно. — жалобно шепчет он, когда Олежа, стараясь аккуратно снять с него плащ и приподнять свитер. — Прсти-прости. — шепчет Олежа, целуя его в мокрые щеки. Антона старается дышать через раз. — Тут навылет. Нужно в больницу. Антон слабо машет головой: — Олежа, это огнестрельное. Будет странно, если я заявлюсь в больницу с огнестрельным. Олежа злостно цокает языком. Вскакивает на ноги, — джинсы у него мокрые и грязные — поднимает Антона, забирает на плечо рюкзак. Говорит ему: — Доставай ключи. В машине разденешься, я обработаю, дома зашьем. Потерпишь? Я сяду за руль. Антон кивает, снова пытается вздохнуть — все тело простреливает болью, и он, ойкнув, сгибается пополам. Олежа берет его под руку, просит потерпеть пару минут. Через несколько минут Антон падает на пассажирское кресло — эти пару минут кажутся ему часом, — Олежа закрывает машину, перегибается через бардачок, снова раскрывает рюкзак, достает снова бинты, задирает кофту Антона и просит подержать. Антон шипит, кусает губы — потому что у Олежи руки холодные, спирт щиплет, а кожу рвет от боли. Ему кажется, что он уже не чувствует бок, хотя боль разрастается все сильнее и сильнее. Он ахает, когда Олежа прижимает к его ране спиртовую салфетку, и просит приподняться — перематывает его бинтом в четыре толстых слоя. Антон замечает — у Душнова руки в крови, его немного трясет, и тот весь бледный, настолько, как будто Олежа никогда не бывает на солнце. Он вытирает руки на скоро салфетками — пачка стремительно пустеет. Достает пачку анальгина, отсыпает Антону две штуки. Антон устало смотрит в окно, смотрит, как в далеке бегут люди, пищит и светится за поворотом светофор. Он переводит взгляд выше — скользящий, пьяный — с высоких серых домов, горящих окон, на темное густое небо. Там звезды сверкают очень тускло — при городском свете их так редко, что это является такой редкостью — видеть их сейчас. Как то мельком мелькается быстрая белая линия — Антон моргает пару раз медленно, сонно, и вдруг поворачивается к Олеже: — Загадывай желание. — говорит он. Олежа, уставши откинувшись на спинку сиденья, кидает блистер в пачку от анальгина, протягивает Антону две штуки и бутылку воды. Вопросительно поднимает брови: — Чего? Антон повторяется уже не так уверенно: — Звезда упала. Загадывай. Олежа переводит на него странный взгляд. Говорит: — Антон, пей таблетки. Здесь не видно звезд. Антон кивает, глотает две капсулы — запивает тремя рванными глотками. Поворачивается снова к окну — Олежа забирает у него воду, закрывает глаза и считает до десяти. — Олеж, там звездопад. Олежа поднимает голову, чуть опускается, чтобы посмотреть в Антоново окно — глядит вверх. Несколько белых быстрых полосок пляшут перед глазами, режут чёрное смоляное небо, подмигивают блестящими глазами. Олежа восхищенно открывает рот: — Дома можно было часто увидеть его. — Антон кладет голову ему на напряженное плечо. Олежа опирается локтем о бардачок. — Загадай что-нибудь хорошее. Всегда сбывается. И Антон загадывает. Не спрашивает, что загадал Олежа — догадывается. Олежа грустно улыбается ему. — Красиво так, жалко, видно плохо. За городом лучше видно. — вздыхает так печально, откидывается на свое сидение. Они сидят пару минут в тишине, каждый думая о своем. Олежа грустно жует губу, уставившись на свои руки. Антон сонно наблюдает за ним из-под прикрытых век. Рюкзак грустно валяется на заднем сидении. — Поехали домой. Я зашью тебя. Хорошо? — хрипло говорит Олежа. Антон слышит, как он сдерживает слезы. Угукает, скорее себе, чем Олегсею. Они едут домой в полной тишине. Звезды все еще падают за окном, густеет ночь, тихо дышит Олежа за рулем, тикают поворотники. Антон обещает себе, что вывезет Олежу в следующий раз посмотреть на звезды. Олежа обещает себе, что больше никогда не пустит Антона смотреть на звезды с Дипломатором. И они оба проваливаются в этом.