Незабудка

* * *       Истерично хватая ртом свежий воздух, тонкой, незаметной ниточкой протискивающийся из приоткрытого окна, и захлёбываясь собственными слезами, оставляющими мокрые дорожки неконтролируемым потоком, девочка захлопнула дверь дрожащими пальцами, дёргано отшатнулась от звонкого звука, бисером отскочившего от высоких стен. С глухим ударом плеч об холодную стену, словно мрамор обжигающую кожу, девочка скользнула вниз. Тонкие ноги, искажённые кровоточащими ссадинами, прикрытые полотном юбки дрожали, словно дубовый лист под заливным дождем. Страх подкатывал пудовым комом к горлу, заставляя кровь, пульсирующую в связной цепочке вен, стынуть.       Вместе с лучом света, проникшего из коридора, ослепительно ударившего по сетчатке глаз, в комнату влетел силуэт мальчишки, резко дернувшего в сторону девочки.       — Не подходи! — пискнула Анастасийка, поднявшись на ватные ноги, все ещё опираясь на пробирающую морозом до самых костей, стенку. В глазах её читалось искреннее непонимание и неподдельный огонёк некого безумия, доказывающего, что в любой момент она готова к обороне.       — Я сейчас все объясню, хорошо? — Валерка сжал руки в кулаки так, что на бледной коже выступили следы-полумесяцы от ногтей. Он помнил, какой животный ужас пронизывал его самого, когда лагерь только впутывал в свои мрачные тайны, помнил, как вдребезги разбилось представление о том, чему его справедливо учили. А менее получаса назад над Анастасийкой нависала исполинская тень когда-то добродушного дедушки, готовая испить её, сморщить, как старое яблоко; пищеблок с его дурманящими запахами вишневого компота превратился в новоиспечённый ночной кошмар, а на глазах Валера оказался жестоким чудищем, готовым убивать, с бесцветных губ которого ещё стекала алая Серповая кровь.       — Нет, не хорошо! — сорвалась       Анастасийка, тут же замирая, как гипсовая статуя у ворот лагеря — напуганная, она готова была ловить каждое, даже случайное Валеркино движение.       Мальчик вдохнул желанный, пропитанный причудливой гаммой лесных запахов воздух, но с тоской осознал, что он замирает на полпути к лёгким. А как бы ему хотелось сейчас дышать тем же воздухом, каким прерывисто дышит Анастасийка.       — Я понимаю, как отвратительно это выглядит, но ты должна успокоится и выслушать меня!       — Не трогай! — взвизгнула девочка, кубарем подлетев к ближайшему расшатанному стулу, и вцепившись в его спинку пальцами, словно тот был спасательным кругом. Казалось, в таком состоянии она готова была начать чертить мелком, который пылился на тумбе, белую черту. Валерка замер на месте, устремив взгляд на светящееся в серебряном, тусклом свете луны лицо. Его будто исподтишка электрическим импульсом долбануло. Серп Иванович — когда-то пример человечья — стал леденящем кровь необузданным сновидением, канувшим в недрах воспалённого наплывом страха сознания. Буревестник — место, ставшее родным и удивительно близким, надолго пробудит в памяти в образе ночного кошмара, однако, когда-то обязательно скроется под пеленой воспоминаний — всё предельно просто. А Валерка… а Валерка доказал, что был и есть дурачок. В дурачки записался, в дурачках и останется. Мальчик громко сглотнул острую боль, которая будто хотела разорвать его на куски.       — Во что ты превратился? — негромко, но вполне отчётливо, особенно для обострившегося Валеркиного слуха, всхлипнула Анастасийка, обмякнув на спинке стула. Спросила так же, как и Лагунов Лёву-пиявца одним июльским, смешанным с запахами полевых трав вечером. Только вот Лёва побьётся в конвульсиях на речном трамвайчике, и вдохнёт по-утреннему морозный воздух, который игриво будет щекотать кожу лица, а вот Валерка — нет. А Валерка стоит в залитой алой кровью рубашке посреди тёмной палаты, угрюмо наблюдая, как от него четно баррикадируются потрепанным временем стулом.        — Тебя здесь никто не тронет. — констатировал Валерка, медленно надвигаясь в сторону девочки. Журчание её крови с каждым шагом казалось все более отчётливым и хаотичным, пробуждая животный голод, который мальчик пытался всячески заглушить. На секунду он прикоснулся к обжигающему его холодную руку тёплому плечу, подталкивая Анастасийку вглубь комнаты. Девочка на долю секунды окинула его выразительным взглядом, который разбился об его сияющие животным равнодушием глаза. Убедившись, что Сергушина не планирует покидать палату в ближайшие несколько часов, Валера стремительно отправился к двери. Палату он навсегда оставит перед выездом из лагеря, а Анастасийку он забудет сейчас, и её лицо будет лишь напоминанием о былой юности. В «Буревестнике» все сгнило.       Анастасийка завалилась на бок, давясь удушающими слезами, горечью подступающими к горлу. На тумбе одиноко стояла, подсвечиваясь в лунном свете, ваза с реденьким букетом незабудок.