Обнимая бурю

      К ночи разыгрался шторм. То был не самый сильный шторм на свете, он еле дотягивал даже до звания «непогоды», но Дайнслейф предпочёл бы наблюдать Люмин рядом с собой на берегу, а не в чёрной бушующей воде. Одичалые волны бились о неё, облизывали бёдра и колени, липли вторым платьем. Люмин раскинула руки в сторону, словно хотела объять уходящее за горизонт море, сжать и впитать в себя — так чувствовал Дайнслейф её объятия всегда. Ветер безжалостно трепал её светлые волосы и бил прядями по вздёрнутому к небу лицу, но, казалось, Люмин это нисколько не доставляло неудобства. Дождя не было, но небо затянули тучи.       Дождя не было, но небо затянули тучи — Дайнслейф был уверен, что спустя десяток минут разразится гроза и буря преумножит свой напор. Под холодными порывами его пальцы околели, и он тёр ладони одну о другую в попытке согреться и натягивал рукава пиджака. Промёрзшее тело отзывалось на любое движение щелчками в онемевших суставах, а к горлу на мягких кошачьих лапах подкрадывалось першение, подождать немного и — вцепится мерзкой простудой.       Дайнслейф поморщился. Болеть он не любил — кому это вообще могло понравиться? — а болеть в компании этой невозможной женщины так и вовсе представлялось чем-то запредельно противным. Дайнслейф уже было собирался одернуть Люмин от её занятия и, если понадобится, насилу за руку утащить в тёплое и сухое место, но только он открыл рот, как она опустила резко руки и обернулась. — Ну и нелепое же зрелище мы представляем, — с усмешкой сказала Люмин. После продолжительного молчания её голос звучал хрипло и тише, чем нужно среди шумящих волн, но Дайнслейф всё равно услышал. В конце концов, он всегда был излишне сосредоточен на ней.       С заявлением о «нелепости» Дайнслейф был полностью согласен. Двое молодых людей в тонких вечерних нарядах не могли выглядеть серьёзно перед надвигающейся бурей. С другой стороны, он не мог не отметить романтичность обстановки и не сомневался, что Люмин вычитала что-то подобное в книгах или высмотрела в бесконечно одинаковых мелодрамах, которые подсовывала ей подруга. Но всё-таки в жизни это ощущалось разительно иначе, не как на страницах или с экрана. Их герои не заболеют от получаса под холодным морским ветром, как Дайнслейф, и не будут ворчать об испорченном белом платье на следующий день, как Люмин.       Она была единственным светлым пятном на ночном пейзаже, золотилась, как бледная полоска лунного отражения в воде. А звёзды — те были в её глазах. — Тогда пошли отсюда? — не скрывая надежды и раздражения спросил Дайнслейф. В конце концов, помимо созерцания её несомненной красоты, Люмин следовало беречь от её собственных привычек. Например, от проклятой привычки отключаться от всего остального мира и концентрироваться на каких-то иных ощущениях. Это не было плохо, а любой несомненно настоящий медиум пришёл бы в восторг, но нередко затрагивало более приземистые явления. Такие, как простуда. Такие, как испорченное платье. И вот уже здесь Дайнслейф предпочитал вмешиваться. — Тогда пошли, — легко согласилась Люмин и будто не она стояла здесь полчаса, игнорируя попытки её увести, направилась к прибрежному тротуару, прихватив валявшиеся близ Дайнслейфа туфли.       Ему ничего не оставалось, кроме как проглотить язвительное замечание и направиться следом.       Они отдыхали здесь уже неделю, вырвавшиеся из череды осенних дней и порядком отвыкшие от праздной рутины. Не жаркое, как летом, солнце ласково касалось их лиц, согревало своим теплом спины, но сейчас была ночь.       Сейчас была ночь, и они вернулись в номер. Люмин утащила оставшуюся после праздничного банкета бутылку вина и была крайне довольна своей добычей, предвкушая очередной абсолютно незапоминающийся фильм, половину которого они с Дайнслейфом пропустят за поцелуями и шутливой вознёй.       Люмин бесконечно утекала из его рук, не давая как следует обнять себя и Дайнслейф был почти обижен, но полноценной обиде разгореться не позволяли и смягчали эффект звонким смехом и игривой улыбкой. На это он готов был смотреть даже во время сильнейшего урагана. Но больше, чем смотреть, хотелось касаться, и он кругами следовал за ней по комнате, пытаясь подловить на резких поворотах и самому не попасться на тычки проворными пальцами в рёбра. Получилось, конечно, не сразу: слишком хорошо они знали уловки друг друга, так что на кровать повалились оба выдохшиеся, но до крайней степени довольные.       Дайнслейф наконец-то сомкнул руки кольцом за спиной у Люмин, глупой улыбкой отвечая на её бурчание о неудобной позе и сопутствующую возню. Ему, в конце концов, не нужна была настоящая буря с сопутствующими ей ветром и дождём. Ему не нужны были высокие колючие звёзды, скрытые за покрывалом туч. Ему была нужна Люмин.