цунами

— знаешь, иногда мне кажется, что внутри меня и правда цунами. аякс сидит на берегу моря, крутя в руках глаз бога. во взгляде смеха — привычного такого, задиристого — нет совсем. улыбки тоже не видно. да и в принципе его как-то не видно. чайльда. чайльда, который всегда у всех на виду, которого все знают, который постоянно в окружении других людей, не видно. — иногда я вспоминаю себя, когда ещё не стал предвестником. и, моракс, — чжун ли вздрагивает, когда тарталья произносит его настоящее имя, — как бы я ни хотел им быть, как бы я ни старался им стать, видимо, именно тогда воды и начали медленно заливать мой дивный сад с красивыми цветами. волны покрывали собой поверхность чудного мира, но все равно умудрялись оставаться незамеченными, — он замолчал, сжимая глаз бога, — а потом как-то так раз, два, три, и… и вот. и вот я здесь, сижу около моря, хотя от воды этой тошно уже. чжун ли стоит немного позади, смотря на фигуру тартальи и впитывая каждое слово — аякс не говорит о себе, никогда не говорит: отмахивается от вопросов, прикрывается тяжёлым боем, подавленно смеётся и пытается заставить поверить, что у него и правда всё хорошо. но не хорошо же. — аякс, — чжун ли хочет что-то сказать, но напряженная фигура отмахивается. как и всегда. — ох, не стоит, — смеётся, — не надо что-то говорить и пытаться меня поддержать, хорошо? мне это не нужно. — что же тебе нужно? хочется, чтобы тарталья сейчас снова пошутил, перевёл тему, ответил на вопрос, но так отвлеченно, как бы отметая всю тяжесть диалога. но ещё хочется, чтобы он сказал правду. рассказал наконец, что творится у него на душе, пока бушующее цунами не разрушило его полностью; рассказал о детстве и красивых цветах; рассказал, почему его подушка часто такая мокрая по утрам; рассказал, почему никогда не поворачивается к людям спиной. — покой. произнесено всего лишь одно слово, но всё стало слишком понятно. тарталья и правда выглядит несчастными, но почему-то никто этого не замечает. замечает только чжун ли: смотрит в бездонные и одновременно пустые глаза; смотрит на синяки под глазами и трясущиеся руки; смотрит и не знает, что может сделать. он стоит за сидящей на берегу фигурой и замечает трясущиеся плечи — но от холода ли? оба молчат: слова просто отказываются вылетать изо рта, хотя хочется сказать так много всего. — чайльд, я, — чжун ли садится немного позади, смотря на очертания лица аякса и замечая то огромное количество боли, что прячется в его глазах, прикрываясь лазурной забавой, — я правда не знаю, как тебе помочь, но я хочу это сделать. скажи мне, могу ли я как-то исправить то, что творится у тебя в душе? — моракс договаривает и пододвигается поближе. теперь они сидят чуть ли не плечом к плечу. — не знаю, — хочется сказать "нет", ведь веры в спасение уже нет, но больше хочется дать шанс, — не знаю, чжун ли. — позволишь мне обнять тебя сейчас? тарталья не отвечает. молча кладёт голову на чужое плечо, чувствует, как руки моракса обхватывают его плечи, и вот он уже прижат к прохладному от ветра — но почему-то такому тёплому и домашнему для аякса — телу. — я бы хотел, чтобы в моих силах было остановить твоё цунами. — убей во мне забвенье, моракс, и все мои цветы распустятся, как будто никогда ещё не видели солнца. дальше они молчат, и только чжун ли чувствует, как дрожит тарталья в его руках. они смотрят на штиль и яркие звёзды, прислушиваются к звукам из гавани — кажется, там какой-то праздник — и прижимаются ближе, спасаясь то ли от холода, то ли от отчаяния. аякс хотел бы сказать, что не чувствует ничего. но вышло так, что чувствует он слишком много — хотя все равно намного меньше, чем показывает. он часто вспоминает своё детство и желает вернуться туда, вернуться домой. но дома уже давно нет, да и он сам уже давно не маленький ребёнок. чжун ли поглаживает чужие плечи и опускает подбородок на рыжую макушку. кажется, будто они в лабиринте, и единственная задача моракса — помочь аяксу найти выход, уберегая от новых травм и ран, поражающих и без того разбитое к чертям сердце. чжун ли видел множество людей, множество смертей. немного скорбя переживал их всех, но не привязывался и не чувствовал за них такой боли. но когда в его объятиях дрожит на самом деле маленький ребёнок, которому пришлось вырасти слишком рано, он не может не чувствовать боли за этого человека. смертный бог целует мягкие волосы и шепчет, что пора идти домой — холодает. он пообещал себе, что не даст тарталье утонуть, и бог контрактов не может не выполнить обещание.