Всё о глазах Антона Звёздочкина

      Здесь было звеняще тихо. Тихо, уши пытались уловить любой, даже самый незначительный звук, но его всё не было. Бетонные стенки были готовы принять абсолютно любую громкость, но эта тишина будто заставляла их трескаться.       Олежа сидел на пыльном полу, вытянув вперёд ноги, опустив голову. Глаза цеплялись за нитки на джинсах, мелкие пятнышки, это отвлекало, это не давало уйти в себя.       Антон безбожно задерживался, опаздывал. Тишина рвалась отовсюду, кричала, кричала что он не придёт. Душнов охотно ей верил. Он бы, быть может, тоже не пришёл.       Машина Антона затормозила у общежития. Звёздочкин подвозил Олежу на правах доброго приятеля, которому не жалко своего личного времени, а Душнов был ему безмерно благодарен и всегда отвечал приятными разговорами и интересными рассказами.       Что могло пойти не так?       Олежино сердце стучало бешено, как и всегда в такие моменты. В моменты, когда ему приходится выходить из тёплой антоновой машины в образно холодный вечер и идти в общежитие. Туда не хотелось, давяще и жутко не хотелось, и Душнов каждый раз оттягивал этот момент, начинал что-то по новой теме говорить прямо перед поворотом к нужной улице. Только бы посидеть тут подольше. Тут и с ним.       Антон, казалось, не замечал этого, слушал, отвечал, позволял Олеже подолгу сидеть в машине, ехал объездными путями, но никогда не позволял себе ничего, даже назвать Душнова другом. Олежа не понимал.       Этот вечер был тихим. Душнову было нечего сказать, Антону ‐ некуда ехать. Они по-идиотски молчали сидя в машине около общежития. Олежа не уходил. Антон не прогонял.       Они сами не поняли как их руки соприкоснулись. Антон, наверное, потянулся за чем-то, Олежа, скорее всего, просто дёрнулся. Прервать это прикосновение никто из них не смог. Они сидели молча, едва касаясь друг друга пальцами.       Зачем Олежа, уходя, бросил, что им надо поговорить? Зачем Антон кивнул и назвал место? Зачем сейчас он сидит и ждёт неясно чего на холодном бетонном полу?       Звук убивает тишину так внезапно и стремительно, что Душнов даже дёргается, но тут же берёт себя в руки, возвращаясь в первоначальное положение. Поднимать голову не хочется, говорить — уже тоже нет. Смотреть и видеть не хочется больше всего.       Стук ботинок по полу, шорох, вот уже рядом с ним приземляется ещё один человек.       Антон молчит, будто пытаясь загладить вину за разрушенную тишину заброшки. Также безмолвно берёт чужую руку в свою, не сталкиваясь с протестом, крепко сжимает.       В этом молчании слишком много разговоров, в этой тишине слишком много громогласного звука их стучащих сердец.