я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

      Холодная покрытая инеем земля неприятно громко хрустит под его ногами. Баки засовывает руки поглубже в карманы, сильнее запахивает пальто. Только иллюзия того, что он до сих пор может чувствовать холод.       Сегодня улицы здесь пустыннее. Никаких проезжающих машин, играющих неподалеку детей или бродячих животных. Наверное, сегодня и правда холодно, раз все попрятались по домам.       Ему бы, вероятно, тоже не стоило снова приходить. Как и во все предыдущие разы. Сэм и Шэрон сегодня только поочерёдно кинули на него рассеянные подозрительно-прищуренные взгляды, стоило ему начать собираться за порог, однако на этот раз никаких вопросов задавать не стали. Наконец поняли, что отвечать он не станет.       Хотя Баки хотел бы. Честно и искренне хотел бы ответить им и самому себе, зачем он в который раз приезжал на могилу к Наталье Романовой.       Точнее, к Наташе Романофф. Такое имя стояло в её документах, говорилось в новостях и значилось на холодном надгробии. Он не знал, почему вдруг стал про себя звать её по-другому. Но, почему-то, именно так казалось правильнее.       Также как и не знал почему сейчас стоял на этом месте. Потому что вот это правильным не ощущалось в принципе. Это ощущалось толстой верëвкой на шее и тяжëлым камнем на плечах. И, выходит, он был сраным мазохистом, потому что после посещений её могилы ощущение это становилось только хуже, а уходить ему всё равно не хотелось.       Он даже не знал Наталью Наташу при жизни. Запомнил только её огненно-рыжие мозолящие глаза волосы, да глаза, всегда круглые от удивления. А ещё ухмылку не к месту и её задушенное: «придушишь и не вспомнишь?».       Может потому он и приходил. Потому что так и не вспомнил. Не до конца.       Сначала кажется, что рыжие волосы кажутся знакомыми, потому что у его сестры Рикки были такие же. Глаза, потому что на тощем лице Стива они всегда казались чересчур широкими и всегда удивлёнными. А потом по ночам всё продолжали мелькать перемешанные между собой образы, и вдруг уже волосы Ребекки кажутся какими-то слишком бледными, а глаза Стива не такими уж и удивлëнными. А в голове всё: «раз, два, три. раз, два три» да собственное «хорошо, Наталья».       Взгляд вдруг цепляется за пару пуант, лежащих около могилы.       «Хорошо, Наталья. Хорошо для балерины».       А может, рыжая русская, похожая на Наташу, была только его видением? Попыткой страдающего сознания абстрагироваться от пыток? Приспособиться к тогдашним реалиям?       Слыша тихие шаги позади себя и цоканье когтей по земле, Барнс уже не настораживается. По крайней мере, он может сделать вид, что не делает этого.       Эта блондинка приходила сюда едва ли не чаще его. Неизменно с какой-то новой побрякушкой, которую она оставляла у надгробия, и со своей невыносимо раздражающей собакой.       Блондинка знакомой не была. Правда, Барнс и не знал, радоваться этому или расстраиваться.       — Снова ты, — просто, как-будто известный всему миру факт говорит она, принимаясь убирать мусор, разбросанный вокруг могилы.       Баки так и не узнал её имени. Хотя, что-то ему подсказывало, что она бы и не сказала, спроси бы он.       Блондинка собирает в одну руку уже высохшие цветы, а в другой держит собственный свежий букет гвоздик, который тут же спешит красиво возложить.       Баки рассеянно думает, что белые гвоздики — хороший выбор.       — Так и не вспомнил? — коротко интересуется она. Так обычно спрашивают у прохожих о времени, а у знакомых — о погоде.       Однажды у них завязался короткий разговор. Блондинка поинтересовалась почему тот приходит сюда, а он, помолчав, ответил неожиданно для самого себя, что «пытается вспомнить».       Почему-то казалось, что знала эта блондинка гораздо больше, чем показывала.       — Не вспомнил.       — Жаль, — жмёт плечами блондинка, поднимаясь с колен и оттряхивая свой ярко-голубой пуховик.       Да, соглашается Баки. И правда жаль.