ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      Он Киммоти не нравится с первого взгляда. Почти.       Да у него ветер в голове. Эта наивность его в могилу сведёт, нельзя же так доверяться незнакомцам, ты вообще не-       Кацура смеётся и говорит, что ему он понравился.       Они совершенно разные, но иногда Киммоти кажется, что в глазах Хинаты проскальзывает та самая янтарная искорка, которой у него быть не должно. Иногда он задаёт неудобные вопросы, делает свои выводы, пытается войти туда, куда ход для всех закрыт.       Сайондзи про себя улыбается. Нерешаемая загадка.       Поэтому что-то надламывается, когда он упоминает Таро.       Что-то надламывается, как в вечер, когда он случайно излил Кацуре душу, закончив словами вроде «я никогда в своей жизни ничего не решал».       Когда Кацура не неловко рассмеялся, а вместо того, чтобы замять разговор и позволить перевести тему, сказал:       — Прямо сейчас ты решил рассказать об этом мне.       решил не быть один       Дайго тыкает пальцем в небо, но попадает в самую кровоточащую рану. Задевает за живое, обрывает все струны, через его вежливо-неловкие попытки сказать всё по-нейтральному так и сквозит «ты сам выбрал привязать себя к этому человеку, сам пронёс это в себе сквозь всю его жизнь, сквозь остаток своей, всё ещё несёшь, между прочим, игнорируя все препятствия, снося всё на своём пути, под траурный марш, самому себе назло».       Киммоти смотрит на него и видит что-то знакомое. Затем переводит взгляд на этого парня в очках и с разноцветными глазами и думает, что тот-то видит не знакомое, а известное.       Видит что-то, что уже прожил.       — Во французском, — говорит он Кацуре после глупой перебранки, принимая из его рук пирожное, которое попросил передать пару секунд назад, — есть ряд аналогичных термину дежа вю слов.       Кацура кивает и складывает-раскладывает бумажную салфетку от скуки. Потому что на самом деле злится на его эгоцентризм, потому что за годы их общения от этого устал, хоть ни разу об этом и не сказал. По-хорошему, им нужно нормально поговорить, а не уводить разговор куда-то в иное русло, но Сайондзи слишком привык убегать, а привычка — вторая натура.       Как хорошо, что они уже мертвы, можно ничего в себе не менять и никак это не комментировать.       — Дежа векю, уже пережитое, дежа эпруве, уже испытанное, — он делает паузу проверить, слушают ли его вообще. Пользуется случаем и откусывает пирожное, крошки сыплются на блюдце. Кацура не поднимает на него головы. — Дежа антадю, уже слышанное…       — Мне кажется, у меня это…дежа авеню? — Киммоти не рискует снова на него смотреть, потому что знает, что он не улыбается.       Когда говорит оружие — музы молчат. Когда Кацура перестаёт улыбаться — человечество жалеет о своём существовании.       Он чувствует укор в каждом жесте, в каждом его слове. Потому что он делает это специально. Потому что Кацура. Вообще-то.       Невероятно терпеливый. И пытается настаивать на своём.       Сайондзи думает, что это забавно, раздражающе и обидно. Потому что он прожил слишком долго, чтобы его сейчас поучали, потому что он уже как минимум старше на двадцать пять с лишним лет и застал все последствия его действий.       Это так смешно, Кацура ничуть не изменился, застыл таким, каким запомнился ещё тогда, а Сайондзи всё это время менялся. Всё это время менялся и молча нёс в себе траур по человеку, которым не смог остаться, вместе с трауром по человеку, с которым не смог остаться.       Как сложно, наверное, ему было бы, наблюдай он его смерть или хотя бы какую-нибудь катастрофу, которой он не смог воспрепятствовать, раз за разом. Оборачивая время вспять и снова не успевая.       — Я стал ещё хуже за эти двадцать семь лет, да? — он улыбается. Он сияет так ярко, как сиял всю свою жизнь, так ярко, что не рискует смотреть на своё отражение в чашке чая — ослепнет. Так ярко, что заглушает какие-то болезненно вспыхивающие воспоминания.       И Кацура на него смотрит. О чём-то думает, и Киммоти очень хочется съязвить, но они так давно не говорили по душам, что сил больше нет. Сайондзи так долго менялся, что сам не заметил, как решил сложить оружие и говорить начистоту. Привычка — вторая натура, но время неумолимо стирает в порошок любое упорство.       И Кацура на него смотрит, внезапно тянется, проводит пальцем по его подбородку, — стряхивает крошку, да, дело в этом, — и заявляет:       — Ты будто вообще не изменился, и я не знаю, радоваться ли этому.       Мужчина в очках, похожий одновременно на всех, не похожий ни-ка кого, смотрит на Хинату слишком знакомым взглядом.       Киммоти знает эту историю. И с необходимостью как-то жить дальше, и с невозможностью предотвратить. Знает, каково на самом деле оставаться наедине со своими мыслями о будущем, которое может не наступить.       Хочется хлопнуть его по плечу и сказать принимать неизбежное как должное.       Потому что он за это время столько мыслей в голове прокрутил, что сосчитать страшно, и это у него даже не было необходимости обрекать себя на вечное одиночество, возвращаясь в прошлое раз за разом, стремясь сохранить хрупкость бытия.       Но он ничего не говорит.       Скажет всё то же самое Кацуре через пару часов.