Горы Взывают к Тебе

Угасающие лучи солнечного света выглядывают из-за зубчатых гор на горизонте, окрашивая небо в чудесный, мечтательный оттенок розовой сахарной ваты и климентиново-оранжевого листа. Среди пышных крон деревьев птицы устраиваются на ветвях и прячут своих птенцов под крыло, в теплую защиту плетеной корзинки. Подлесок шелестит, когда белки, бурундуки и грызуны спешат обратно в свои норы, набив щеки орехами, семенами и ягодами. Темные тени удлиняются, и листья дрожат на легком ветерке, когда золотое тепло дня сменяется прохладой осеннего вечера. Солнце медленно опускается за горы, и начинают вылезать первые ночные животные. Где-то наверху, среди листвы, можно услышать тихое, неуверенное уханье совы, мелодичную песню соловья. Далеко вдалеке раздается отчаянный вой серого волка. Светящиеся глаза выглядывают из-под кустов и отражаются среди ветвей. Высоко в небе слабо мерцают звезды, а лунный свет окутывает лес мерцающим серебром. Тихий, приглушенный покой воцаряется над миром. Но по необъяснимой причине сова замолкает. Соловьиный голос срывается и начинает удаляться. Глаза лиса сужаются в предвкушении ночной охоты. Все живое поблизости напрягает слух, стараясь расслышать приближающиеся звуки. Раздается громкий топот, быстро мечущийся по тропе, ломающий ветки и хрустящий листьями, он все ближе и ближе… Внезапно из-за деревьев выбегает юноша, задыхаясь от напряжения, спотыкаясь, падая и вновь вставая на ноги. Вытирая пот со лба, он поднимает взор вверх, чтобы посмотреть сквозь листву на усыпанное звездами небо над головой. — О нет, я ужасно задержался! — волнуется он, набирая темп и еще быстрее мчась по лесу, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки и громкие раздраженные крики птиц, чей спокойный сон он потревожил. В правой руке юноши крепко зажат охотничий лук, а за спиной привязан пустой колчан. Через его левое плечо перекинута тяжелая котомка. Не обращая внимания на жжение в легких и боль в ногах, он перепрыгивает через узкий ручей и мчится вперед в темноте по тропе, освещенной только слабым светом холодной луны и звезд. Наконец, когда тропа огибает вершину холма, тени леса уступают место сияющим огням деревни на равнине. Струйки ароматного дыма вьются из труб, а в воздухе разносятся отдаленные звуки болтовни и смеха. Однако юноша не останавливается, чтобы полюбоваться великолепным видом. Он мчится прямо по тропинке через деревенские ворота, выкрикивая нерешительные извинения через плечо, когда чуть не сбивает с ног нескольких людей, бредущих по улице. — Эй, хён! У тебя найдется время сходить со мной в таверну сегодня вечером? — зовет его вслед решительный голос, когда он проносится мимо постоялого двора. — Извини, Чонин, не сегодня. Но в следующий раз я обязательно угощу тебя выпивкой! Он пробегает мимо площади, рынка и таверны и, наконец, останавливается перед маленьким деревянным домом на окраине города. Пошатываясь, он поднимается на веранду и стучит в дверь, пытаясь отдышаться. Буквально через мгновение дверь открывает невысокая пожилая женщина: она косится на юношу, прислонившегося к дверному косяку. Затем в уголках ее глаз появляются маленькие морщинки, и она расплывается в яркой улыбке. — Чонгук! — восклицает она, таща его за руку через дверной проем в дом. — Боже-боже, ты так задержался, мой мальчик. Почему так долго? Чонгук выдыхает, наслаждаясь теплом уютного маленького дома. На его лице появляется застенчивая улыбка, когда он лезет в свою котомку и вытаскивает пухлые тушки кроликов и диких индеек, которых подстрелил на охоте, и передает их своей бабушке. — Мне жаль, бабуль. Охота была очень удачной, и я потерял счет времени. — О, мой глупышка! — бабушка ласково треплет его по волосам. — А теперь предоставь это мне, — добавляет она, направляя его к столу, за которым уже сидит его младшая сестра. — Ты обеспечил нас мясом, которого хватит на три дня! Не извиняйся за опоздание. Хотя, — добавляет она, игриво погрозив пальцем, — мы почти начали ужинать без тебя! — Прости, бабуль. — Ну-ну, Чонгук, не волнуйся, — повторяет бабушка, похлопывая юношу по плечу. — Я приготовлю рис с овощами. Поешь. На кухне есть суп с кимчи, если захочешь. У тебя растущий организм: ешь больше! С еще одной нежной улыбкой она исчезает на кухне. Сестра Чонгука поднимает взгляд от своей тарелки с супом и смотрит, как тот с довольным видом опускается на свое место за столом напротив нее и подтягивает к себе тарелку. — Что? — спрашивает юноша, заметив ее пристальный взгляд. — Тебе не следовало выходить на охоту так поздно, — говорит она приглушенным голосом, как будто рассказывает секрет. Чонгук легко смеется, приступая к горячему супу и чувствуя, как его тепло питает усталое тело. — Конечно, я понимаю, Йери. В лесу водятся волки, койоты и дикие собаки. Но я уже сказал бабуле: сегодня я просто потерял счет времени. Вот и все. — Нет, — шепчет Йери тем же приглушенным голосом, глаза у нее большие, как блюдца. — Нельзя ходить в лес в такое темное время, Чонгук. — М? В самом деле? — мычит Чонгук, помешивая суп ложкой. — Почему нет? Йери бросает быстрый взгляд на кухонную дверь, затем поворачивается обратно и смотрит Чонгуку прямо в глаза. Ее голос становится еще более приглушенным. — Там могут быть Дикие. Чонгук едва ли не давится супом. Он поднимает глаза, ловя серьезный взгляд своей сестры. — Прости, кто? — Дикие, — повторяет Йери, энергично кивая, когда Чонгук снова издевательски хмыкает. — Существа, которые живут в лесу. Они правда опасны. Не веришь? — Возмущенно спрашивает она, когда Чонгук снова фыркает. — Это правда! Они опасны, Чонгук. Ну, конечно. Сейчас его предостерегает та же наивная маленькая девочка, которая верит, что в ее гардеробе живут призраки и что дующий ветер — это результат чихания облаков. Но, честно говоря, последний факт природы от Йери настолько бесценен, что у Чонгука до сих пор не хватает духу сказать сестре правду. — Что ж... как именно ты узнала об этих, э-э, Диких, Йери? — спрашивает он сестру, сдерживая усмешку. Йери нервно теребит скатерть и не смотрит в глаза Чонгуку, когда отвечает. — Бабуля рассказала. На это Чонгук скептически приподнимает бровь. У него внезапно возникает мучительное подозрение, что сестра не совсем честна с ним, но она кажется такой… такой бесхитростной, что он не может не верить ей. Пока что. — И что именно такого «страшного» они делают? — Чонгук с безразличным интересом слушает рассказ Йери, возвращая все свое внимание к быстро остывающему супу. — Они едят людей, — прямо заявляет Йери. На этот раз Чонгук действительно давится едой. Он откладывает ложку и хватает со стола салфетку, кашляя, пока пряная жидкость обжигает ему горло. Наконец приступ проходит, и он снова поднимает взгляд, пока из глаз текут слезы. — Они что? — хрипло переспрашивает он тоном, в котором сквозит полное недоверие. По-видимому, воодушевленная вновь обретенным интересом Чонгука, Йери наклоняется вперед и кладет локти на стол. — Едят людей. Ловят тех, кто заблудился ночью в лесу, готовят их и едят. Даже взрослых, Чонгук, — говорит она таким тоном, как будто это самая шокирующая вещь на свете. — М, — Чонгук задумчиво кивает. — Это, конечно, интересно, Йери. Но зачем бабуля рассказывать тебе это? — Что это я тебе рассказала? — как по команде, их бабушка снова появляется в обеденной с кастрюлей тушеных овощей в одной руке и большой миской белого риса в другой. Поставив все на обеденный стол, она поворачивается обратно к Чонгуку. — Что рассказала Йери-а? Чонгук открывает рот, чтобы ответить, но Йери внезапно смотрит на него так свирепо, что тот быстро смыкает губы, в замешательстве склонив голову набок. — Ничего, — заговаривает Йери, цепляя медово-сладкую улыбку, которая для Чонгука выглядит почти болезненно фальшивой. — Ничего. О, овощи пахнут просто восхитительно, бабуль! — О, ну тогда... — их бабушка замолкает, подозрительно глядя на Йери и Чонгука. Она прочищает горло и поворачивается, чтобы направиться обратно на кухню. — Что ж, тогда вам лучше доесть суп, пока он не остыл! Как говорится, нет ничего лучше горячего супа в холодный день. Йери быстро кивает и торопливо утыкается в тарелку с супом. Чонгук тоже возвращается к еде, но не может удержаться от того, чтобы украдкой не взглянуть на сестру, которая решительно не отрывает взгляда от тарелки и отказывается смотреть на Чонгука. «Что она скрывает?», удивляется Чонгук, делая еще один глоток супа и съеживаясь от вкуса остывшей жидкости. «Почему она не хочет, чтобы бабушка знала о нашем разговоре?» По его мнению, сказка о диких людоедах — это полная чушь, которую, вероятно, выдумала его бабушка, чтобы отпугнуть младшую сестру от леса. В конце концов, восьмилетней девочке действительно нетрудно заблудиться в таком огромном лесном массиве. Кто знает, какие дикие животные могут скрываться в лесной чаще. В дополнение к обычным волкам, койотам и диким собакам, в лесу время от времени встречаются горные львы, ядовитые змеи и даже медведи. Чонгук содрогается при мысли о том, что может случиться с Йери, если она каким-то образом заблудится в лесу, будучи в полном одиночестве. Она не знает лес так же хорошо, как его знает Чонгук. Чонгук прожил в Кёнджу всю свою жизнь. Он родился и вырос здесь, в деревне и окружающих ее лесах. Кёнджу — маленькая деревенька. В центре у них площадь, две таверны, улица, вдоль которой расположены лавки, торгующие свежими фруктами и овощами, а также замысловатыми изделиями ручной работы — сумками, керамикой, столовым серебром, луками, стрелами, охотничьими ножами, — мясной и рыбный рынок, хижина лекаря и старый постоялый двор. Вокруг центра деревни, расходясь веером в предгорья и останавливаясь на опушках леса, расположены маленькие хижины, в которых живут все жители деревни. Старейшины проживают в больших домах ближе к центру, в то время как обычные люди — такие как Чонгук и его семья — живут в небольших лачугах на окраинах. Чонгуку потребовалась бы целая жизнь, чтобы пересказать все теплые воспоминания, которые у него остались о детстве в маленькой деревне Кёнджу. От игры в пятнашки на улицах со своими друзьями до посещения рынка с бабушкой и подпевания деревенским музыкантам, играющим на площади в праздничный сезон. Да, Кёнджу небольшая деревня. Но в ней есть все, что нужно Чонгуку. Но, несмотря на то, как сильно Чонгук любит Кёнджу, его сердце по-настоящему принадлежит окружающим лесам. Деревенька со всех сторон окружена обширными лесополосами с высокими зелеными деревьями, простирающимися на многие мили. На север и запад лес расходится все дальше и дальше, пока не достигает заснеженных гор на горизонте. На юге и востоке лес постепенно редеет, высокие деревья уступают место цветущем лугам, которые, в свою очередь, переходят в поросль сухого кустарника. Влажная, плодородная лесная почва становится все светлее и светлее, пока не превращается в мелкий белый песок, растертый белыми волнами, разбивающимися о берег. Кёнджу — это своего рода оазис, изолированное поселение в самом сердце суровой дикой природы. Чонгук и не думал об ином, как просыпаться каждое утро под пение птиц и засыпать каждую ночь под бдительными взглядами миллиардов и миллиардов звезд. Он никогда не задумывался о том, чтобы покинуть Кёнджу. Здесь его окружает покой. Здесь у него семья, друзья и бесконечное раздолье вокруг если вдруг когда-нибудь ему станет невмоготу находится в тисках человеческой цивилизации. Лес, не просто источник пропитания для его семьи и всей деревни; это место, где он играл все детство, земля, где он получил бесценные жизненные уроки. Именно в этих лесах отец впервые научил его обращаться с луком. В то время ему было всего пять лет отроду. — Держи лук так, чтобы вес балансировал между большим и указательным пальцами, — объясняет отец Чонгука, беря сына за руку и обхватывая пальцами гладкое дерево лука, пока Чонгук наблюдает за происходящим с пристальным вниманием. — До́лжно, чтобы захват был в центре ладони, дабы вес равномерно распределялся по всей руке. Чонгук нетерпеливо кивает, поднимая лук на уровень плеча. Его отец качает головой. — Ты отводишь лук слишком далеко. Знаешь, что это значит? Чонгук качает головой, опуская лук. — Значит, что ты слишком полагаешься на свое запястье для равновесия, — терпеливо объясняет отец. — Используй мышцы всей руки, а не только запястья. Попробуй еще раз. Чонгук подчиняется, прищурившись, когда снова поднимает лук к плечу, чтобы убедиться, что он правильно лежит в ладони. Он оборачивается на отца, который одобрительно кивает. — Хорошо, — тот лезет в колчан, висящий у него за спиной, вытаскивает стрелу и передает ее сыну. Чонгук проводит пальцами по гладкому древку, отмечая легкость стрелы и остроту кремня на кончике. Он накладывает стрелу на тетиву и оттягивает ее назад так, как это делал отец бесчисленное количество раз. Вес лука поражает, и Чонгук осознает, что ему приходится по-настоящему напрягать мышцы спины и плеч, на лбу у него выступают капельки пота, пока он старается держать лук ровно. Когда он, наконец, отпускает тетиву, стрела летит широко, не долетая до цели на метр. Разочарование клокочет в груди, тяжелое и горькое, и мальчик, надув губы, поворачивается, чтобы посмотреть на отца. Отец просто улыбается ему, глядя сверху вниз. — Ты все сделал правильно, Чонгук-а, — успокаивающе говорит он, похлопывая мальчика по спине. — Но ты упускаешь одну вещь. Самую важную вещь. Как думаешь, какую? Чонгук качает головой, охваченный любопытством. Его отец присаживается на корточки, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза. Он кладет руку на плечо своего сына. — Опыт, Чонгук. Все приходит с опытом. Чонгук до сих пор отчетливо помнит дни, недели и месяцы, последовавшие за тем первым уроком стрельбы из лука с отцом. Он проводил часы за часами, практикуясь в лесу каждый день, стреляя во все, от стволов деревьев до маленьких птиц. Это было утомительно и нудно, и часто его пятилетнее «я» уныло тащилось обратно в деревню в сумерках, измученное, израненное и уставшее до костей. Отец смотрел на него, сидящего, сгорбившись, за обеденным столом и ковыряющегося в еде, и похлопывал его по руке. Когда Чонгук поднимал взгляд, его отец просто подмигивал. — Опыт, — одними губами произносил он. Обещание. Обещание Чонгуку, что до тех пор, пока он будет прилагать усилия, часы и тяжелую работу, пот, слезы и кровь, он достигнет своих целей. Не только в стрельбе из лука, но и во всем остальном. Чонгук помнит свое первое попадание в цель, спустя полтора месяца после того, как он впервые взял в руки лук. Его отец стоял рядом. Вместо того, чтобы похвалить Чонгука, тот наклонился, положил руку ему на плечо и просто сказал: — Когда ты сможешь безошибочно поразить тысячу таких же целей с закрытыми глазами, тогда тебе больше не нужно будет тренироваться. Излишне говорить, что Чонгук и по сей день каждый день ходит стрелять в лес. Когда Чонгуку было семь, его отец научил его охотиться. — Но, папа, — протестует Чонгук, борясь с зевотой, когда однажды ранним утром он следует за мужчиной в лес. — Я уже умею стрелять. Отец не замедляет шага, когда отвечает через плечо. — Да, я знаю, Чонгук-а. Но стрельба по неподвижной мишени и стрельба по живой мишени, которая активно убегает от тебя, — это две совершенно разные вещи. А теперь, давай, идем же. Чонгук плетется за ним, шаркая сапогами по утоптанной грунтовой тропинке, которая петляет между деревьями. С некоторых пор он знал, что в ближайшем будущем ему, как и почти каждому мальчику в деревне, предстоит научиться охотиться. В Кёнджу это обычай. Каждый мужчина должен вносить свой вклад в домашнее хозяйство — если не путем обеспечения дохода, то путем обеспечения средств к существованию. И все же, почему он должен вставать так рано? По его оценке, рассвет наступит не раньше, чем через час. Они выходят на поляну. Отец снимает лук с плеча и садится на пенек. Чонгук следует его примеру, садясь рядом с отцом и ожидая его слова. — Чонгук, сын мой, ты когда-нибудь видел, как охотится тигр? — спрашивает отец, поворачиваясь лицом к Чонгуку. Чонгук хмурится, озадаченный неожиданным вопросом. — Отец, я думал, в лесах Кёнджу не водится тигров, — он делает паузу, почесывая затылоок. — По крайней мере, я ни одного не видел. Его отец посмеивается. — Да. Поистине настоящий позор, что в окрестностях Кёнджу их нет. Тигры, львы и гепарды — одни из самых грозных охотников во всем мире. Чонгук задумчиво кивает. Он уже не в первый раз задается вопросом, как выглядят эти величественные животные. Конечно, он видел картины и наброски и слышал истории, но Чонгук никогда особо не верил в сказки. Слов просто недостаточно, чтобы вдохнуть жизнь в плод воображения. Рассвет не наступит, пока не покажутся солнечные лучи, пробивающиеся сквозь верхушки деревьев, пока не сможешь ощутить тепло на своем лице. Дождя нет до тех пор, пока не почувствуешь, как капли дождя падают на кожу, и не услышишь, как они стучат по окнам. А эти тигры, львы и гепарды? Они — лишь картинки и глупые истории, пока Чонгук не увидит их своими собственными глазами. — В любом случае, — продолжает отец, прерывая ход мыслей Чонгука. — Я говорю тебе это не для того, чтобы ты стремился охотиться, как лев или тигр. Скорее, для того, чтобы ты делал противоположное, охотясь в этих лесах. — Но, отец, — указывает Чонгук. — Откуда я знаю, как охотятся эти животные, если я никогда их раньше не видел? — Чонгук, — голос его отца внезапно приобретает более строгий тон. — Разве ты никогда не слышал рассказы своей бабушки? — Слышал! — Чонгук мгновенно вскакивает. Отец выгибает бровь, глядя на него, и Чонгук снова садится. — Отец, я все их слышал. Правда слышал, — умоляюще говорит он. Чонгук знает, что отец питает огромное уважение к своей матери — бабуле Чонгука — и хотя сам Чонгук безумно любит свою бабушку, чаще всего он отключается во время ее длинных и бессвязных историй. Он чувствует, что отец тоже это знает, несмотря на яростные заверения Чонгука в обратном. — Правда… — менее уверенно и тише повторяет он, больше для себя, чем для кого-либо другого. К удивлению Чонгука, отец смеется и перекидывает одну ногу через другую. — Чонгук-а, слышать — это не то же самое, что слушать. Чонгук открывает рот, чтобы ответить, но почти сразу же закрывает его, осознав правду в словах отца. Он опускает взгляд, чувствуя угрызение совести. Отец, кажется, с трудом сдерживает улыбку. — Твоя бабушка любит рассказывать истории об иноземных животных далеко на западе, в далеких землях Индии и еще более далеких землях Африки. Слонах и жирафах, тиграх и львах, и карибу. Теперь Чонгук действительно слушает, зачарованно глядя на отца. Конечно, он слышал о тиграх и львах, но никогда не слышал о слонах, жирафах или карибу. Иноземные слова забавным привкусом оседают на языке, когда мальчик их произносит, и не в первый раз он задается вопросом, что за мир расстилается за пределами маленького оазиса, которым является Кёнджу. Может ли этот мир быть лучше, чем Кёнджу? Нет. Это просто невозможно. — Отец? — Да, сынок? — Как охотится тигр? Тогда отец действительно улыбается и встает с пня, опуская лук. — Ну, сынок, позволь мне рассказать тебе то, что однажды сказала мне твоя бабушка... Чонгук помнит тот день так, как будто это было вчера. Он вспоминает, как с пристальным вниманием слушал, как отец описывал ему, как львы охотятся прайдами (это то же, что и стая у волков, объяснил отец Чонгука, видя растерянное выражение на лице сына), чтобы преследовать стада карибу. Чонгук все еще может мысленно видеть отца, присевшего на корточки в траве, чтобы подражать тигру, выслеживающему свою добычу в кустах. Но лучше всего он помнит, как его отец выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. — Чонгук-а. — Да, отец? — Чонгук слегка поражен внезапной серьезностью голоса отца. — Мне нужно, чтобы ты послушал меня. Ответь мне прямо сейчас. Ты тигр? — Нет, отец. — Верно. Итак, ты лев? — Нет, отец. — Медведь? — Нет. — Гепард? — Нет. — Хорошо, — удовлетворенный ответами сына, отец снова садится на пень. — Чонгук, запомни: ты человек. Ты ни лев, ни тигр. У тебя нет ни их силы, ни их скорости, ни их могучего рева. Чонгук кивает, чувствуя, что вот-вот начнется «настоящая» часть его охотничьего ремесла, та часть, которую он с нетерпением ждал все это время. — Да, отец. Я понимаю. — Хорошо, — отец снова встает. — А теперь позволь мне показать тебе, как охотится человек. Иди за мной. Теперь, полностью проснувшись, с волнением, бегущим по венам, Чонгук вскакивает и вприпрыжку бежит за отцом. Он слышит, как вокруг пробуждается лес, щебечут птицы, шныряют мыши и жужжат насекомые. Солнце наконец выглядывает из-за гор, отбрасывая мягкое золотистое сияние на спящую деревню. То был день, когда Чонгук начал свой путь к тому, чтобы стать одним из лучших молодых охотников в деревне. Это было нелегко при любом напряжении воображения. Хотя Чонгук всегда чувствовал себя как дома в дикой местности, носясь среди деревьев и плескаясь в кристально чистых ручьях, в какой-то момент он обнаружил, что сочетать свою естественную легкость движений со сложными, суетливыми деталями техники стрельбы из лука — нелегкое дело. Во-первых, он понял, что не может смотреть под ноги при стрельбе по движущейся цели. Несколько раз его ботинок зацеплялся за неподатливый камень или ветку, и он растягивался на грязной тропинке, лук выпадал из рук, а стрелы разлетались во все стороны. С печальной улыбкой Чонгук снова поднимался на ноги, поднимал упавший лук и стрелы и возобновлял свою «охоту». На самом деле, если уж на то пошло, такие падения ранили его гордость больше, что-либо еще. Другим препятствием, с которым столкнулся Чонгук во время тренировок, к его большому неудовольствию, была его неспособность хорошо видеть в темноте, недостаток, который делал почти невозможной охоту ранним утром или поздней ночью. Даже в пасмурные дни, когда солнце было скрыто густыми серыми облаками, Чонгук обнаруживал, что тени деревьев, которые обычно не казались преградой во время дневной охоты, теперь заставляли всматриваться в тусклый свет, еле пробивающийся между листьями. Тогда он подошел к отцу с этим вопросом. — Чонгук-а, это важный урок, который ты должен усвоить, если надеешься добиться успеха в охоте, — заявляет отец, когда Чонгук возвращается с очередной бесплодной вылазки. — Ты не можешь полагаться лишь на свои глаза. Конечно, это важно. Но еще более важными являются другие чувства, которые ты оттачивал на протяжении всей своей подготовки к стрельбе из лука и охоте: у тебя есть слух и чувство направления. Не пытайся увидеть, куда направляется цель. Прислушайся к ней. Ищи ее, наблюдая за своим окружением. Отец наклоняется ближе к Чонгуку, присаживаясь напротив него за стол. — Чонгук, — Чонгук поднимает взгляд. У отца снова мерцает этот огонек в глазах, выражение нежного веселья. — Помнишь главный секрет успеха? Чонгук смеется. — Конечно, отец. Все приходит с опытом. Опыт. Опыт, опыт, опыт. Чонгук повторяет это слово в голове, как мантру, пока возится со палочками для еды, ковыряя овощи в миске. Опыт. Из всех важных уроков, которые преподал ему отец, этот был, пожалуй, самым бесценным из всех. По сей день Чонгук все еще может слышать голос отца в сознании, шепчущий это слово, всякий раз, когда он берется за что-то новое. С опытом Чонгук научился прислушиваться к малейшему шороху в кустах, который оповещает о затаившемся дрозде или кролике. Он научился стрелять, даже не глядя в направлении цели. Научился выпускать несколько стрел, одну за другой, всего за секунду. Но даже за пределами стрельбы из лука и охоты опыт остается лучшим другом Чонгука. Чонгуку всегда говорили, что у него красивый голос, но он всегда был слишком застенчив, чтобы использовать его в полной мере. Не то чтобы он не хотел — его сердце жаждало петь так, как поет синяя птица, но каждый раз, когда он открывал рот, слова застревали в горле, и ничего не выходило. Еще больше выводило из себя сознание того, что он мог это сделать. В глубине души он знал это. Он знал, потому что даже будучи ребенком, он слушал, как поет бабуля во время готовки, и пытался подражать ей, несмотря на то, что не знал слов к песням, которые она пела. — Чонгук-и, — выдыхает бабушка, сияя, когда обнимает его и легко поднимает на руки, наблюдая за отцом, который улыбается от уха до уха. — У тебя такой прекрасный голос, Чонгук-и. Но он просто не мог. Не мог заставить себя использовать голос в присутствии других. Возможно, это был страх осуждения, или, возможно, это было иррациональное, ноющее беспокойство о том, что, если он попытается петь, его голос не будет таким сладкозвучным и приятным, как все говорили. Он всегда опускал голову, сильно краснея, когда у его семьи были гости и неизбежно поднималась эта тема. Наконец, однажды зимним днем, когда Чонгуку было десять, отец после обеда повел его на рынок. Чонгук нетерпеливо бежал вприпрыжку, наслаждаясь свежестью холодного вечера и восхищаясь разноцветными огнями, развешанными на каждой крыше. Но, не дойдя до улицы рынка, он остановился. Голос разнесся по площади, четко прорезая холодный воздух и привлекая внимание каждого прохожего. Это был Сонкван, запевала небольшой деревенской группы. До этого момента Чонгук слышал, как тот поет лишь в таверне, в тех редких случаях, когда отец брал Чонгука с собой. Те песни были характерно шумными, хриплыми и оглушительно громкими, с гулким басом и вокалом, настолько искаженными, что разобрать слова было практически невозможно. Чонгук никогда не находил пение Сонквана особенно запоминающимся. Но теперь… Стоя на площади, не обращая внимания на нетерпеливые призывы отца и начавшие тихо падать снежинки, Чонгук мог лишь смотреть и слушать в зачарованной тишине. Сонкван был один, он стоял посреди площади со своей гитарой, одетый в шубу, брюки и сапоги. Чонгук узнал песню, которую тот пел. Он слышал, как его бабушка напевала ее, когда холодной ночью размешивала теплый куриный суп. Она называлась «Неспешно кроет землю зимний снег».

Неспешно кроет землю зимний снег, Моя родная, стой же здесь, смотри! Возьми меня за руку, сердца бег Меня согреет. Всю печаль сотри. Неспешно кроет землю зимний снег, Моя родная, холод попусти, И лишь твой взгляд, он словно оберег, Своей любовью Сердце испещри.

[1] Голос Сонквана был одновременно сильным и легким, страстным и в то же время нежным. Так сильно отличается он от того голоса, которым тот распевал кантри-частушки в таверне. Это вызывало мурашки бегущие по спине Чонгука и наполняло его благоговейным трепетом. Это было завораживающе. Это было волшебством. Что-то внутри Чонгука растаяло, твердый кусок льда, который ранее прочно застрял в горле, растворился и позволил словам вырваться наружу. Прежде чем он понял, что происходит, он заметил, что подпевает во всю мощь своих легких. Не было неловкости. Страха. Никакого беспокойства. Его голос, казалось, разрывался от всего того, что он хранил в молчании долгие годы. «Неспешно кроет землю зимний снег…» Когда последние слова песни унесло ветром, Чонгук внезапно осознал, что на площади стало тихо. Сонкван перестал петь и с удивлением уставился на Чонгука. Прохожие таращились и показывали пальцами. Многие улыбались. Некоторые даже плакали. Затем раздались аплодисменты. Чонгук мог представить, как он выглядел, маленький десятилетний мальчик, стоящий ночью на площади и поющий от всего сердца на глазах у всего мира. Но прежде чем у него появился шанс смутиться, отец подхватил его на руки, крича, подбадривая и улыбаясь самой широкой улыбкой, которую Чонгук когда-либо видел. Чонгук обнаружил, что смеется вместе с ним, почти разрываясь от радости. С того дня Чонгук практиковал пение с такой же преданностью и самоотдачей, с какой тренировался в стрельбе из лука и охоте. Он все делал последовательно, день за днем, оттачивая свою технику и открывая нюансы и тонкости, которые вывели его пение на новый уровень. Музыка, как и природа, пустила свои корни глубоко в сердце Чонгука. Во многих отношениях музыка и природа тесно переплелись в его сознании. Куда бы он ни шел, он слышал гармоничные звуки природы — в песне синей птицы, в крике волка, в вое бури и журчании ручья. И когда он пел, слова, которые уносил ветер, плавно и без усилий сливались с песнями, которые разносила окружающая дикая местность. Музыка служила источником радости и наслаждения, так же как и лес. Когда наступали трудные времена, музыка всегда становилась источником утешения. Чонгуку было двенадцать, когда скончался его отец. Тот болел в течение нескольких месяцев. Все началось с, казалось бы, безобидных симптомов. Насморк, чихание, мучительный кашель. В конце концов, на дворе стояла зима, и многие жители деревни страдали от обычных легких сезонных заболеваний. Но через несколько дней, вместо того чтобы поправиться, его отец, казалось, лишь сильнее захворал. Сухой кашель превратился в тяжелую, влажную перхоту, которая болезненно отдавалась в груди. У отца началась лихорадка. Бесчисленные визиты к лекарю не дали никаких ответов. Деревенский врачеватель просто отправил отца домой с травяным настоем от кашля и жаропонижающими припарками, пообещав, что со временем тому станет лучше. Но, несмотря на усердный прием лекарства, лихорадка упрямо отказывалась спадать, а кашель становился все сильнее, из-за чего отцу Чонгука было трудно есть, пить, говорить и даже спать. Чонгук мог только беспомощно наблюдать, как отец с каждым днем становился все слабее и слабее. Болезнь лишила его той жизнерадостности, которой Чонгук так восхищался в детстве. У отца больше не было сил уходить в лес, чтобы посмотреть, как тренируется Чонгук, или сопровождать сына ночью на площадь, чтобы посмотреть, как тот поет праздничные песни собравшимся жителям деревни. Чонгук был удручен. Но он понимал. Конечно, он понимал и знал, что чем больше его отец напрягается, тем больше времени тому потребуется, чтобы восстановиться. Если, конечно, отец когда-нибудь поправится. Сам Чонгук быстро терял надежду. Но он не мог сдаться ради отца, своего героя, человека, который так хорошо подготовил его ко встрече с миром и к тому, чтобы принять любой брошенный ему вызов. Он не мог сдаться. Попросту не мог. Но настал день, когда Чонгуку и всем вокруг него пришлось смириться с неизбежным. Однажды утром его отец проснулся и понял, что слишком слаб, чтобы просто встать с постели. Почти две недели до этого он отказывался от твердой пищи, полагаясь только на легкие бульоны, супы и каши, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь. Чонгук знал, что конец близок. Его отец тоже это знал. Неделю спустя отец подозвал Чонгука к своей постели. — Чонгук, сын мой, — его голос, хриплый и слабый от кашля и неиспользования, выдает слова на удивление сильные и твердые. Чонгук наклоняется ближе, отчаянно пытаясь уловить каждое слово, не желая, чтобы хоть одно проскользнуло мимо его уха. — Чонгук. — Я здесь, отец, — выдыхает Чонгук сквозь слезы. Он поспешно проводит запястьем по глазам и сжимает руку отца обеими ладонями. — Я здесь. — Я так горжусь тобой, Чонгук, — хрипит отец, и теплая улыбка украшает его черты, несмотря на боль. — Так сильно горжусь. Ты стал сильнее и мудрее, чем любой мальчик твоего возраста, которого я когда-либо знал. Сильнее и мудрее меня. Чонгук качает головой, а его сердце разрывается еще сильнее. — Все благодаря тебе, отец. Я бы ничего не смог без тебя. Его отец нетерпеливо машет рукой. — Нет, сын мой. Глубоко внутри тебя было все необходимое. Мне нужно было только время от времени направлять тебя, чтобы ты мог открыть это в себе. Чонгук может только кивнуть, слишком подавленный, чтобы говорить. — То, как ты охотишься, Чонгук... и твой голос. Твой голос, это дар… божественный дар… такой красивый... словно трель певчей птицы... Чонгук сдерживает рыдание. Он закрывает глаза, но лишь больше слез катится из-под длинных ресниц. — Но, Чонгук, — отец внезапно звучит более сурово, больше похоже на себя прежнего. — Ты не можешь оставаться в Кёнджу. Чонгук вздрагивает от этого и открывает глаза, удивленно хмуря брови. — Почему, отец? Кёнджу — мой дом. — Это так. Но ты не можешь остаться, Чонгук, — его отец кашляет, морщась от боли в груди. — Ты не можешь остаться. — Это из-за слухов о Налетчиках, отец? — спрашивает Чонгук, едва сдерживаясь от того, чтобы не закатить глаз. — Они не придут, ты же знаешь. Лес слишком густой, а море слишком бурное, чтобы они могли попытаться пересечь его. Его отец кажется непоколебимым несмотря на слабость. — Никогда нельзя знать наверняка, — его голос, хотя и становится слабее, все еще сохраняет ту твердость, которая привлекает внимание Чонгука. — Налетчики — не единственная причина, Чонгук. У тебя светлое будущее, сын мой, но для того, чтобы полностью раскрыть свой потенциал, ты не можешь остаться. Кёнджу слишком мал для твоего сердца… Повисает молчание. — Ты не можешь остаться, Чонгук-а... — отец замолкает, его глаза закрываются, а рука ослабевает в хватке сына. Разговор, похоже, лишает его остатка сил. Чонгук встает и, в последний раз сжав руку отца, оставляет того мирно отдыхать. Два дня спустя отец умер во сне. Хотя его уход после долгой борьбы ни для кого не стал неожиданностью, для Чонгука эта потеря была словно удар под дых. Он знал, что теперь отец обрел покой, освободившись от мучительных тисков болезни, которая так долго истязала его. Осознание этого принесло Чонгуку немного покоя и чувства завершенности. Он помнит похороны. Это было тихое мероприятие, на котором присутствовали только его семья и ближайшие друзья отца. Бабушка Чонгука плакала. Его младшая сестра тоже плакала: тяжелые, крупные слезы катились по щекам, когда она причитала над гробом. Многие друзья отца вытирали глаза носовыми платками, в то время как другие стояли торжественно, траурно склонив головы и сцепив руки за спиной. Чонгук не мог плакать. Он не мог выдавить ни слезы. Не ему было отдавать последние почести усопшему. Не тогда, когда друзья отца пришли выразить свои соболезнования. Даже когда бабуля обняла его и сквозь собственные слезы сказала ему быть сильным. Он мог только тупо кивнуть. Последние слова отца смутным эхом отдавались в глубине сознания, снова и снова. Ты не можешь остаться, Чонгук-а... Следующие несколько дней Чонгук провел в лесу. Ну, не все время. Но большую часть суток после похорон отца он проводил, бродя по наезженным тропам, петляющим среди деревьев. Даже думать о произошедшем было больно. Буквально. Последний день или около того у него сильно болела голова — результат слишком долгих размышлений и отсутствия отдыха. В бессонных ночах, проведенных ворочаясь в постели, разрываясь между горем из-за кончины отца и замешательством из-за его загадочных последних слов, Чонгук видел лишь безысходность. — Что он имел в виду? — негодовал Чонгук, устремив взгляд на навес деревьев, возвышающийся над ним. — Как я могу покинуть деревню? Кёнджу — это все, что у него было. Все, что он любил, все, в чем он нуждался, все, чего он когда-либо хотел, было здесь, в маленькой деревне и лесах. Почему нельзя остаться, как он вообще мог покинуть эти места? Он много думал об этом. Конечно, в последние месяцы ходили слухи, что это только вопрос времени, когда Налетчики — грозные армии людей из обширных цивилизаций севера, оснащенные оружием, наполненным ужасающим разрушениям, — высадят свои корабли на берег или прорвутся через леса и сожгут Кёнджу дотла, угонят жителей в рабство и заявят права на эту землю. По словам деревенских старейшин, бесчисленные маленькие деревни, такие как Кёнджу, уже стали жертвами разграбления Налетчиков. Никто не мог сказать, будет ли Кёнджу следующим местом их жестоких деяний. Чонгук, будучи обычным скептиком, не знал, как реагировать на подобные слухи. Сам он никогда не видел даже следов Налетчиков. Но одной мысли о том, что его любимому дому может быть причинен вред, было достаточно, чтобы его сердце сжалось и по спине пробежали мурашки. Он продолжает спускаться по тропе, погруженный в свои мысли. Остановившись на краю ручья, мальчик опускается на колени и погружает руку в ледяную воду. Когда рябь стихает, Чонгук долго смотрит на свое отражение. Мальчик, которого он видит, выглядит старше двенадцати. У него твердый лоб, который придает ему серьезный и зрелый вид. Его каштановые волосы разделены пробором посередине, челка падает почти на глаза, которые немного налиты кровью, вероятно, от усталости. Его поражает, насколько он похож на отца. У них одинаковый высокий лоб, угловатая челюсть и высокие скулы. У них даже глаза одного цвета, оттенка темного шоколада. Внезапно расстроенный, Чонгук бьет по поверхности воды, стирая отражение. Он откидывается назад, глубоко вздыхает и поднимает взгляд к небу над головой. — Пожалуйста, — бормочет он, молясь любому божеству, которое может его слышать. — Присматривай за моим отцом. Присматривай за моей семьей. Присматривай за моим домом. Опустив взгляд, Чонгук склоняет голову и складывает ладони вместе. Он закрывает глаза и долгое время остается неподвижным. Громкий писк вырывает его из безмолвной молитвы. Он оглядывается в поисках источника звука, и его взгляд останавливается на маленькой канарейке, сидящей на ветке дерева. Как будто почувствовав, что за ней наблюдают наблюдает, канарейка поднимает голову и начинает петь. Мелодия, сладкая и восхитительная, наполняет тишину леса, она щекочет уши Чонгука и вызывает улыбку на его губах. Он встает, отряхивается и направляется к дереву, на котором сидит поющая канарейка. Музыка пробуждает теплое, трепещущее чувство в его сердце, искру, которая дремала уже какое-то время. Чонгук оглядывается вокруг, на опавшие листья и утоптанную дорожку, хрустальный ручей и дикие ягоды, растущие в изобилии на кустах. Он смотрит на зеленые деревья, голубое небо и белые облака. А высоко вверху, едва различимо, Чонгук может разглядеть величественную фигуру ястреба, кружащего в вышине. Канарейка продолжает петь. Тепло в сердце Чонгука усиливается, искра становится все ярче и ярче, пока он становится не в состоянии сопротивляться этому пламени. Он жаждет присоединиться к певчей птице в раскате звуков дикой природы. И Чонгук начинает петь. Его голос сначала трескается от долгого молчания, но по мере того, как он поет, тот становится все увереннее, сильнее и мощнее, подпитываемый в равных долях радостью и болью. Чонгук поет, гармонируя со звуками леса, и уже не в первый раз он чувствует, что един с окружающей его природой. Чонгук не может покинуть из Кёнджу. Это означало бы отказаться от всего, что он когда-либо знал, и от всего, что ему когда-либо было дорого. От его сестры. Его дорогой бабушки. Его друзей. Прошло много лет с тех пор, как умер отец, с тех пор как он передал Чонгуку загадочное предупреждение о Налетчиках. С тех пор все это отошло на задний план, поскольку шли дни, недели и месяцы, а в воздухе не чувствовалось ни малейшего намека на опасность. По мнению Чонгука, Налетчики всегда обходили Кёнджу стороной, и так будет и впредь. «Я не могу покинуть Кёнджу», мысленно повторяет про себя Чонгук, отодвигая недоеденную миску с овощами и рисом и вставая из-за стола. Йери поднимает взгляд, когда Чонгук отодвигает свой стул и поворачивается, чтобы уйти. — Чонгук. Чонгук останавливается, вопросительно выгибая бровь. — Не говори бабушке, ладно? — шепчет Йери, переводя взгляд с Чонгука на дверь. — Не говорить ей что? — О Диких, — Йери снова смотрит на него с вызовом, как будто провоцируя на спор, но в ее глазах определенно читается мольба. — Почему? — спрашивает Чонгук с улыбкой. — Йери-а, их не существует. Бабуля, наверное, рассказала тебе эту историю только для того, чтобы отпугнуть от леса. Выражение лица Йери внезапно мрачнеет. — Нет, клянусь! Они существуют! Честно, я говорю правду! Чонгук, ты должен мне поверить. — М? Разве это не сказки? — Чонгук смеется. — Почему ты так уверена? — Потому что я видела одного из них! Подождите. Что? Последняя фраза словно отрезвляет разум Чонгука. Его смех затихает, и улыбка сползает с лица, когда он ищет в глазах своей сестры какой-либо намек на обман, любой признак лукавства. Он в них лишь уверенность. — Ладно. Хорошо. Ты меня заинтриговала, — Чонгук проводит рукой по волосам, бросая взгляд в сторону кухни. — Ты можешь рассказать мне об этом поподробнее в моей комнате? Если ты не хочешь, чтобы бабушка узнала. Йери серьезно кивает, и в мгновение ока выбегает из столовой, оставив свою тарелку наполовину полной. Тяжело вздохнув, Чонгук следует за ней. Из кухни он слышит, как бабуля кричит ему вдогонку. — Ты уже покончил с ужином? Помоги своей старой бабушке с посудой, Чонгук-и! — Через мгновение, бабуль! — кричит Чонгук, проскальзывая в комнату и закрывая за собой дверь. Сестра сидит на кровати, ковыряя выбившиеся из матраса нитки. Она поднимает взгляд, когда входит Чонгук. — Перестань портить ткань, — отчитывает Чонгук, пересекая комнату, садясь на кровать рядом с сестрой и беря ее руки в свои. — А теперь расскажи мне о Диких. Йери еще немного ерзает, словно пережевывает свои слова. Наконец, она заговаривает. — Ну, я играла в лесу с подругой. Ты ведь знаешь Лизу? — Да, это та девочка, кто чуть не столкнула тебя в ручей, — смеется Чонгук. — Продолжай. — Я не помню, как давно это было. Год назад, я думаю, — задумчиво продолжает Йери. — В любом случае, мы играли в лесу и вроде как заблудились? Лиза вела меня по дорожке, и мы вышли к какому-то месту… — она замолкает. — Ты знаешь, где находится роща диких фруктовых деревьев? Рядом с тем местом, где ручей соединяется с рекой? — Да, — Чонгук хорошо знает это место. Он много раз ходил туда во время охоты, чтобы дать отдых мышцам, отведать несколько терпких фруктов, которые росли на деревьях, и плеснуть немного холодной воды из реки на потное лицо. — Я бывал там много раз. — Вот, тропка проходила мимо того места. Начинало темнеть, — Йери вздрагивает при воспоминании. — Было немного страшно. Лиза хотела вернуться, но никто из нас не знал, куда идти, поэтому мы продолжали идти и идти. Чонгук кивает, внимательно слушая. — А потом Лиза внезапно схватила меня за руку. — «Ты это видела?», спросила она. Она казалась очень напуганной, — вспоминает Йери. — Ужасно напуганной. Мы остановились и огляделись, но было темно, и мы мало что могли разглядеть. Чонгук снова кивает. — Тогда… — Йери делает драматическую паузу. — Внезапно мы услышали, как что-то приближается к нам! Лиза закричала, и я тоже очень хотела закричать, Чонгук-а, но сдержалась, потому что я храбрее ее. Я была очень храброй, — Йери самодовольно улыбается, а Чонгук смеется, похлопывая ее по руке. — Уверен, что так и было. Продолжай. — Итак, как я уже сказала, Лиза закричала, и я обернулся, чтобы сказать ей замолчать, — Йери с трепетом в голос продолжает свой рассказ. — Но она указывала на кусты рядом со мной и не переставала кричать. Я обернулся и только мельком взглянула на то, на что она указывала, — Йери вздрагивает. — И то, что я увидела было ужасным, Чонгук-а. До смерти ужасным. — Понимаю, — кивает Чонгук, обнимая хрупкую фигурку сестры. — Что же ты увидела? — Лицо, — медленно говорит Йери, широко раскрыв глаза. — Лицо монстра. Чонгук борется с желанием рассмеяться над драматичным выражением лица младшей сестры. — Что ты имеешь в виду, говоря «лицо монстра»? Каким оно было? — Я же сказала тебе, я не очень хорошо разглядела. Я просто помню, что оно было бело-красным... его покрывала не кожа. По крайней мере, не человеческая кожа, — Йери снова вздрагивает. — Но Лиза точно его разглядела. По крайней мере, она так говорит. Она говорит, что у монстра было костлявое белое лицо с красными полосами, а глаза черными, как смоль. Говорит, что на нее смотрел сам Дьявол. Чонгук задумчиво кивает. — Может быть, это был просто охотник в маске? Йери закатывает глаза. — Нет, глупышка. Я же сказала, это был не человек. Точно не человек. — Хорошо-хорошо, — Чонгук умиротворяюще поднимает руки. — Итак, что вы сделали после того, как увидели... э–э, это существо? — Ну, все немного расплылось после того, как я увидела лицо, но Лиза схватила меня за руку и потащила за собой. Мы бежали, и бежали, и бежали, пока не увидели вдалеке огни Кёнджу. Я совсем запыхалась, но Лиза не останавливалась, пока мы не оказались в безопасности. Йери переводит дух. — Она вела себя очень странно и тихо, пока мы шли домой. Это раздражало. Я задавала ей вопросы, но она просто смотрела на меня, как на дурочку или что-то в этом роде. Наконец, она повернулась и спросила меня, очень тихо и скрытно: «Йери, ты знаешь, что это было?». Конечно, я не знала, и она снова посмотрела на меня с негодованием, — Йери снова закатывает глаза. По мнению Чонгука, она действительно делает это слишком часто для своего возраста. — «Это был Дикий, Йери», сказала она мне тем же таинственным голосом, сказала, что нам повезло, что мы вообще выбрались оттуда живыми, — Йери фыркает. — Я сказала ей, что это глупо. Она по-настоящему разозлилась и начала кричать на меня. Кричать, Чонгук! — Как ужасно с ее стороны, — Чонгук изо всех сил пытается скрыть свое нетерпение, напоминая себе, что Йери всего восемь и, она, вероятно, рассматривает крики Лизы как серьезное оскорбление ее достоинства. — Продолжай. — Она рассказала мне, что Дикие прячутся в лесу после наступления темноты и ловят заблудших людей. Они ловят их, едят и делают из их костей украшения, которые с достоинством носят. Лиза говорит, что у них нет сердца и мозга, и они используют свое обоняние, чтобы охотиться на добычу. На этот раз Чонгук едва сдерживается, чтобы не фыркнуть вслух. Потому что с научной точки зрения определенно невозможно, чтобы живое существо функционировало без мозга и сердца. Полнейшая чушь. — В любом случае, она все еще была напугана, и теперь мне тоже было страшно, так что мы просто решили пойти домой, — Йери пожимает плечами. — Бабуля была недовольна, что я отсутствовала так долго, но я просто сказала ей, что был на рынке с Юнджи-нуной. Чонгук хмурится. — Почему ты не рассказала бабуле, что произошло на самом деле? — Потому что! — Йери вздыхает, снова раздражаясь непониманием брата. — Она уже была зла, и я не хотела выводить ее из себя еще больше. Я ведь все еще ее любимица, — она хлопает ресницами, глядя на Чонгука, который просто хмыкает, не споря. — Да, конечно. Как скажешь, — Чонгук встает и потягивается. — Ну, тебе давно пора спать. Иди в кровать, ладно? Разбуди меня, если тебе будут сниться кошмары, — добавляет он, подмигивая, когда Йери спрыгивает с кровати и идет через комнату. — Хорошо, — она останавливается в дверях. — Чонгук? — Да? — Ты мне веришь? — Внезапно Йери теряет всю напускную смелость и становится совершенно маленькой и юной, все следы нахальства исчезают без следа. Чонгук думает над ответом. Хотя история его сестры действительно кажется немного притянутой за уши, он осознает, что действительно верит, что она говорит правду о том, что произошло. Ну, по крайней мере, правду с ее точки зрения. — Ну… — Чонгук чешет затылок. — Я не уверен… нет-нет, я верю тебе! — поспешно добавляет он, когда выражение лица Йери меняется. — Просто... Я думаю, что, возможно, вы с Лизой видели то, что ожидали увидеть? В лесу. В конце концов, было темно, и вы была потеряны и напуганы… — Не были. — Ладно, хорошо. Не были. Тем не менее, было темно, и, вероятно, вы с Лизой устали. Так что, может быть, вы просто увидели, эм, я не знаю, волка или дикую собаку, или, может быть, просто обычного человека, и тени сделали его образ в сто раз более странным и пугающим. Йери медленно кивает, понимая, что брат, кажется, не верит ей. Но сестре все равно удается улыбнуться в ответ на попытку Чонгука успокоить ее. — В любом случае, — Чонгук возвращает ей улыбку. — Я серьезно. Если ты не сможешь заснуть или тебе приснится кошмар, разбуди меня. Обещаю, что не буду возражать. Хорошо? — Да. Хорошо. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Йери-а. Его сестра исчезает в коридоре, направляясь в свою комнату. Чонгук остается в своей еще ненадолго, прокручивая в голове фантастическую историю Йери. Удивительно, но он осознает, что действительно всем сердцем верит ее рассказу. Вряд ли восьмилетняя девочка способна соткать подобную ложь из воздуха. Но точна ли ее версия того, что произошло, или нет — Чонгук не может быть полностью уверен в этом. Тяжело вздохнув, Чонгук откладывает историю Йери в дальний угол своего сознания для дальнейшего обдумывания и направляется по коридору на кухню, чтобы помочь бабушке с посудой. Он останавливается в столовой, чтобы выглянуть в окно. Снаружи мерцают огни Кёнджу, маленькие яркие точки то тут, то там в чернильной темноте. Чонгук может смутно различать очертания домов и построек, а за спящей деревней еще более слабые силуэты деревьев и гор вырисовываются на фоне ночного пейзажа. Чонгук черпает утешение в простом быте Кёнджу. Все, что связано с этим местом, кажется до боли родным. Это дом для него во всех отношениях. Кёнджу — его очаг. Земля, где ему самое место. Чонгук знает это лучше всего. Он знает это каждой клеточкой своей души. Он никак не может покинуть это место.