звёзды

безлюдный парк в обрамлении звёздного купола кажется ещё сказочнее, когда осаму с детской и тёплой улыбкой падает на подготовленный на траве плед. в глазах цвета мёда рассыпаются сотни и тысячи звёзд, и внутри у достоевского точно всё скручивается и сжимается от лёгкой улыбки на родных губах и солнечного света в глазах. прохладный ветер запутывается в волосах, и дазай почти вздрагивает, когда ставшая привычной прохлада на коже сменяется жаром губ на щеках. достоевский совсем ненавязчиво вовлекает его в лёгкий поцелуй, пальцами едва касаясь его шеи, но даже этого вполне хватает, чтобы вся кожа покрылась мурашками. звёзд на небе явно меньше, чем любви в кажущихся холодными и отстранёнными фиалковых глазах. фёдор смотрит на мягкую кожу в свете луны и в глаза, где янтарь смешался со звёздной пылью, утопая в них с каждой секундой всё больше. *** луна в ту ночь была непозволительной яркости. достоевский проводит холодными пальцами по тонкой шее, массирует голову едва ощутимо и едва заметно, но кожа в лунном свете покрывается россыпью мелких мурашек, и фёдор не может не улыбнуться такой реакции. трава с мёрзлой ночной росой путается с пальцами рук, когда осаму валит парня за собой на землю, оказываясь сверху и укрывая от звёздного неба рассыпчатыми поцелуями в висок. дазай невыносимо нежный. он касается губами мягче, чем ветер ласкает волны в океане, он оставляет поцелуи в тысячи раз теплее, чем нагретый солнцем воздух целует землю. осаму вдыхает полной грудью солёный воздух, витающий меж деревьев, сквозящий с набережной, почти взрывается от чувств, потому что фёдор — здесь, так невозможно близко — накрывает его потрескавшиеся губы своими горячими и прижимает к себе, выдыхая горячий воздух на порозовевшие щёки. — ты тёплый. срывается с губ очень неожиданно даже для самого дазая, но глаза достоевского блестят — то ли звёздное небо отражается в лиловом океане, то ли искрится та же нежность, что в поцелуях у дазая, но для него эти два слова ощущаются, как космос. взрываются внутри с такой же силой, с какой расщепляются звёзды, и осаму совсем необязательно знать сейчас, что от этого крайне честного шёпота внутри всё перевернулось, — он непременно расскажет ему об этом потом, когда будет непривычно заботливо для себя обнимать шатена перед сном. дазаю хочется остаться здесь. раствориться, знаете? разлететься по ветру и воссиять одной из тех звёзд на небе, невыносимо и до дрожи хочется быть блестящим отражением в глазах фёдора и нежным свечением целовать его кожу. достоевскому можно всё. можно зарываться тонкими пальцами в мягкие волосы, можно смотреть в глаза искренне и нежно, можно целовать бледные руки осаму и выдыхать обжигающим теплом на замёрзшие щёки, можно прижимать к себе трепетно и аккуратно, утыкаясь носом в изгиб тонкой шеи, можно касаться даже шрамов, излечивая их одним лишь своим касанием. — осаму, посмотри на меня, — в глазах фёдора — вечность, и она расплавляется медленными поцелуями на его губах и расцветает под рёбрами всеми красками, существующими на земле. достоевский садится удобнее, слегка комкая плед под собой, и прижимает дазая к себе ближе. чувствовать, как бьётся его сердце, чувствовать его дыхание на собственной коже, чувствовать неземное тепло рук и головокружение от мягкости губ, осаму хочется всего этого до неприличного много, а фёдор на это лишь улыбается, мягко зарываясь тонкими пальцами в шоколадные волны. *** они запомнят эту ночь как ту, в которую они оставили частичку себя на тёмном небосводе, а звёзды рассыпались искристой нежностью в их сердцах.