Иллюзия относительности

Счастье, не ломайся во мне, Вздымайся, Не унимайся, Разве выживу в этой дьявольской тишине я (с)

Лайма, штат Огайо. Шесть тридцать утра, четверг. Сентябрь. Температура за окном: плюс двадцать к одиночеству; обещали порывы восточного ветра, возможны осадки. «Я все еще жду тебя», – это первое, что Дэйв не говорит Курту, когда они случайно сталкиваются на улице. На Хаммеле слишком яркое пальто, болезненно резонирующее с бледным лицом. – Я счастлив, – говорит Курт. – Я очень-очень счастлив. Дэйв кивает, молчит, прячет замерзающие руки в карманах слишком тонкой куртки и не верит ни единому слову. Кажется, Курт и сам себе не верит, поэтому убеждает их обоих. Шесть тридцать три утра. Все та же Лайма, штат Огайо. По тротуару на противоположной стороне улицы катится жестяная банка, подгоняемая порывом обещанного восточного ветра. Дэйв все еще молчит, все еще не верит, все еще пытается согреться. – Я ждал этого момента всю жизнь, – продолжает Курт, стряхивая невидимые пылинки со своего невозможно яркого пальто. – Целую жизнь, представляешь? И все равно оказался не готов. «Я все еще жду тебя», – снова не говорит Дэйв. Давится словами, глотает острые буквы вперемешку с соленой кровью, идущей горлом, разодранным невысказанным и начавшим подгнивать. *** Лайма, штат Огайо. Полдень, суббота. Октябрь. Температура за окном: плюс пять к безнадежности; обещали порывы северо-западного ветра, облачно; во второй половине дня ожидаются осадки. «Я все еще жду тебя», – снова не говорит Дэйв, когда они снова случайно сталкиваются с Куртом. Дэйву немного интересно, почему они так часто видятся в чертовой Лайме, если Хаммел давно и, кажется, навсегда вписал себя на нью-йоркские улицы, а сам он должен быть сейчас в Норфолке, штат Вирджиния. К сентябрьскому яркому пальто прибавился столь же режущий глаза шарф. Бледность лица отдает в синеву. – Счастье не помещается во мне, – снова вместо приветствия говорит Курт. – Почти невыносимо, Дэвид, это почти невыносимо. Дэйв смотрит на искривленные в болезненной гримасе губы, не пытаясь уловить смысл слов – пусть что угодно говорит, лишь бы говорил, выпуская вместе с бесполезной ложью белые облачка теплого дыхания, может, тогда Дэйв немного согреется. «Я все еще жду тебя» камнем лежит на дне, покрытое темным илом и мелкими ракушками. – А ты все молчишь, единственный из всех не говоришь, что рад за меня. Дэйв мог бы сказать, пожалуй. Тоже мог бы соврать, уподобиться самому Хаммелу, выдать пустую ложь в пару к его лжи, но ему нельзя открывать рот в присутствии Курта, иначе пойдет волна, поднимет со дна то – невысказанное, запретное. Да и как – в пару? Не пара они. Нет никаких «мы», «нас», «они». Отдельно Дэйв, отдельно Курт. И отдельно между ними – то невысказанное, что Дэйву нельзя говорить, а Курту нельзя слышать. Под ногами шуршат желтые листья. *** Лайма, штат Огайо. Вечерние сумерки, смазанная дата в календаре. Межсезонье. Температура за окном: бесконечный минус ко всем надеждам. Ветер швыряет в лицо острые капли то ли снега, то ли замерзшего дождя. От холода Дэйв не чувствует ни своего тела, ни необходимости смотреть на Хаммела, который почему-то опять здесь, сейчас, в невозможно ярких тряпках похожий, скорее, на собственный призрак, стоит и пытается что-то сказать, но слова застревают, царапают теплую влажность рта. И Дэйв почти доволен – когда Курт тоже молчит, становится чуть легче. Самую ничтожную малость, но легче. А потом Курт осторожно берет его за локоть, и Дэйв видит скопившуюся на ресницах влагу; и темный ил, и мелкие ракушки, и… – Я все еще жду тебя, – это первое, что говорит Дэйв за все их случайные встречи. – Я всегда жду тебя. Курт кладет руку ему на грудь – туда, где быстро-быстро бьется сердце. И наконец-то становится тепло. Курт улыбается несмело. Он больше не склонен бросать пустые слова на ветер. Ветер стихает, прячется по углам.