Сложное решение

Дерьмовая неделя не может закончиться хорошо. Чон Чонгук убеждается в этом на собственном печальном опыте каждую гребаную минуту. Его запястья скованны железными кандалами и, словно этого мало, руки перевязаны металлическим тросом от локтя и ниже. Его ноги крепко сцеплены с ножками стула и разведены в стороны. Он сам одет лишь в мокрую, прилипшую к телу рубашку. Волосы лезут в глаза и способа смахнуть их в бок, без боли, — нет. Чонгуку холодно, голодно и мерзко от самого себя. Первые три дня он еще имел право ходить в туалет по нужде, но, когда организм достиг стадии «максимально очищен» — его просто оставили тут. И где это тут нет возможности понять. Видны только четыре кирпичные стены, одна с дверью и ни одной с окнами. В одном углу его клетки находится стол, там собраны десятки мелких и средних пыточных предметов — он протестировал на себе не меньше пяти. — Ещё держишься в сознании — это похвально, — его мучитель плавно выскальзывает из тени угла и подходит к столу, — но несколько дней — небольшой срок. Так что мы с тобой подождём ещё немного, да? — Столько, сколько надо, — Чонгук выдавливает слова из себя и старается унять дрожь. Ощущение вампира рядом похоже на давление тяжелой каменной плиты на грудь, но он справится, должен справиться. — Не так и сложно. — Молодец, что настроен позитивно, — вампир похож на размытое пятно. Чонгук пытается сосредоточиться на нём, сфокусироваться, но силуэт рябит, словно он всё время в непрерывном движении. — Это лишь начало, маленькая часть того, что ты будешь чувствовать после обращения. Чонгуку хочется спросить — а потом. Что будет потом? К чему эта пытка — в наказание за просьбу принять в клан? Или великий главный вампир настолько ревниво относится к своим питомцам, что пропускает новых через мясорубку, а потом тысячелетиями вымаливает прощение? Кости ломит. Горло дерёт так, словно туда затолкнули ёршик и крутят его, толкают в глотку и медленно, с наслаждением мучителя, высовывают обратно. Чонгуку кажется, что всё его тело — одной сплошной воспалившийся синяк. Не надо даже и тыкать в него, больно просто от прикосновения лёгкого ветерка. — Вот так, да, — вампир — Юнги — подходит совсем близко и что-то протягивает. Что-то, что касается губ. — Пей, это просто вода, может быть немного более питательная, чем обычная, но она не отравлена и там нет наркотика. Я не хочу тебя убить, Чонгук, я хочу тебя подготовить. Вода кажется сладкой. Чонгук жадно глотает её, стараясь не захлебнуться от неожиданности. Желудок не сводит спазмом, его словно расслабляет от этой жидкости, да и всё тело мягко оседает. Этого чертовски мало, чтобы восстановить силы, но немного, хотя бы на чуть-чуть — достаточно. Чонгук устало выдыхает и находит силы посмотреть на Юнги прямо, не закрывая глаза от боли. — Стало легче, да? — Юнги криво усмехается. — Так ты будешь утолять голод. Маленькими приемами крови, — он замолкает и смотрит куда-то вбок, задумчивый и мрачный, — их хватит не на много. Спустя несколько мгновений тебе захочется ещё. Ещё крови. Но во второй раз больше, а в третий ты едва сможешь остановиться. В пятый — ты убьешь, когда будешь пить из живого человека. — У меня- — Недостаточно выдержки, — чеканит Юнги. — Этот голод… Он всепоглощающий, он убивает любые здравые мысли, он подчиняет себе. Ты вот сидишь так всего третий денек, а уже хуёво, да? Вопрос кажется риторическим, но Юнги молчит, чего-то ожидая, рассматривая его лицо. Чонгук не торопится отвечать. Он бы с большим удовольствием не слушал слов вампира, может быть и правдивых, может быть его опыт и подсказывает как быть с молодняком, может быть, может быть, может быть… Но Чонгук сильнее. — А когда я тебя обращу — так будет все время, — Юнги говорит это спустя несколько томительным минут молчания. Его голос бесчувственный, холодный, как и он сам. Чонгук смотрит на идеальное красиво лицо, не омрачённое сединами, но вспоминает другое. — Ты все время будешь голоден, возбужден и ненасытен. И я убью тебя, если ты не справишься. — Я справлюсь, — Чонгук сводит брови, жмурится, и повторяет сам себе, едва шевеля губами: — я справлюсь. — Продержишься недельку, и я подумаю: верить тебе или нет, — говорит Юнги и по-птичьи склоняет голову набок. Чонгуку интересно — что он видит, кого он видит. Не сломленного человека, еду или будущего птенца? Может быть — всё вместе, может быть — никого. — Я могу сколько угодно рассказывать тебе, каково это — первые мгновения после обращения, первые дни, недели и месяцы. Для некоторых даже годы. Но только полученный твоим телом этот опыт поможет тебе пережить новые, куда более страшные. — Ты так уже делал? — Чонгук спрашивает, чтобы понять насколько это проверенная тропка для Юнги, насколько он уверен в том, что пытки не убьют его. Он надеется, что ответ поможет продержаться ещё день. Юнги не отвечает. Он, покачивая головой, поднимается, выпрямляется. Чонгук улавливает в его движениях некую неуверенность, скованность и видит очередной взгляд направленный куда-то вбок. Спросить он не успевает, потому что слышит скрежет когтей по металлу и длинный противный звук открывающихся створок. Внутри всё холодеет. — Голод это ещё не всё, — говорит Юнги и машет рукой, разрешая запустить собак. Чонгук дёргается всем телом, надеясь, что стул, на котором его держат дёрнется и упадёт, а от сильного удара в голову наступит короткий миг забвения, но не получается. Он судорожно поворачивает голову вбок, как раз в тот момент, когда слюнявая пасть, раскрытая в оскале с сочным щелчком схлопывается в дюйме от его лица. Псины на цепи. Чонгук выдыхает, только сейчас замечая, что он задерживал дыхание. Подтянутые черные псины не могут подобраться близко к нему, но они начинают лаять. О, мерзкие твари, они не затыкаются и это рвет изнутри. Юнги стоит рядом, словно для его чувствительных ушей этот звук не имеет никакого влияния и смотрит. С искренним безразличием он смотрит на созданную своими руками пытку. Чонгук кусает губы до крови, сдерживая вой, но, когда ледяная вода в очередной раз выливается на его тело — он не сдерживает крика. — Вот так, малыш, кричи, — Юнги говорит это без какой-либо эмоции, — может бог тебя и услышит.

***

Юнги возвращается в комнатушку, из которой он наблюдает за Чонгуком и видит, что там его ждёт Чимин. Тот стоит близко к стеклу, прикасаясь к нему кончиками пальцев, и с горьким выражением лица наблюдает за вынужденными пытками. — Просто не смотри, — говорит ему Юнги и устало вздыхает. — Ты не обязан быть тут, Чимин-а. — Юнги, тебе не кажется это несколько… жестоким? — Чимин спрашивает, игнорируя его слова. Он смотрит на связанного полуголого Чонгука и отворачивается, когда на того выливается очередная порция ледяной воды. Мальчишка кричит от боли и холода — все инстинкты Юнги кричат о том, чтобы спасти Чонгука, укутать в одеяло и спрятать как можно дальше от этого злого мира. — Он ребёнок. — Этот ребёнок может быть связан с охотниками на вампиров, — Юнги же смотрит внимательно, оценивая каждую реакцию и тем самым пытая и себя тоже, — я не пущу в наш дом крысу. Больше не пущу. — Юнги, это… — Тысяча восемьсот пятьдесят шестой, — Юнги говорит это на автопилоте, потому что помнит каждый год и каждую свою ошибку, — Ким Чонхо, убедил Тэ обратить его, а потом сдал наш дом двум десяткам охотников, которые перебили всех, кроме нас троих. Юнги знает, что он прав. Чимин знает, что Юнги прав. Но вид дрожащего страдающего Чонгука всё равно неприятно задевает. Собак уже затащили обратно и теперь на мальчишку должна обрушиться звенящая пугающая тишина. Когда тебя обращают в вампира это пугает ничуть не меньше разъедающего голода. Конечно, Юнги надо убедится в том, что Чон Чонгук просто влюбился в Тэхёна, в его неземную красоту и ангельский характер. Но также он готовит мальчишку к первым месяцам ада внутри. Чимин знает, каково это — кусать собственное запястье, отравляться собственной кровью, лишь бы не срываться и не перебивать беззащитных людей. Но сейчас в нём говорят инстинкты, которые призывают защитить ребёнка. — Сейчас другое время, Юнги, — Чимин касается его плеча, пытаясь утешить. Он вздрагивает на каждый душераздирательный крик Чонгука и пытается не закрывать глаза. Юнги его жаль, но их клан — жальче. — Девяносто третий, — Юнги сжимает челюсть, не желая вспоминать тот день, — милашка Феликс, который заговорил всем нам клыки и пытался убедить тебя в своей любви и искреннем восхищении, ты забыл, Чимин? Конечно Чимин не забыл. Он резко убирает руки и отстраняется. У них не было близости с того года, когда Чимина обворожил, пусть и используя чары, Феликс. Мальчишка был действительно хорошенький: ангельская внешность, белокурые, нетипичные для корейца, волосы, светлые глаза. Он весь лучился искренностью и падкий на сладости Чимин купился. Обращал Феликса Юнги, чтобы у них с Чимином не появилась зависимость друг от друга и отчасти — это была плохая идея. Кто знает, может быть будь Феликс зависим от Чимина, то не сдал бы их новому церковному ордену, который сжигал на своем пути всё, что не подходило под их стандарты. — Юнги, — Чимин возвращает ладони на его плечи, а потом прижимается так, словно ищет тепла, поддержки. Любви. Так, как между ними не было уже давно. Юнги невольно подаётся навстречу. — Мы проверяли его несколько месяцев, Джуни считывал мысли всех его родных, друзей и его собственные, ты знаешь, что он… чист. Этой пыткой ты только отвратишь его желание стать парой Тэ. Юнги не может сдержать порыва и прижимается щекой к чиминовой ладони. Он мягко потирается о неё и знает — Чимин прав, но это больно. Больно из раза в раз терять своих птенцов, чувствовать по связи как обрывается их жизнь и не иметь даже тела, чтобы похоронить. Развеянный по ветру прах — всё, что им достаётся. — Я не могу, Чимини, — Юнги до боли жмурится и старается подавить всхлип, — я знаю, что ты прав, но я… я не могу. И это ему поможет. — Это отговорки, — Чимин разворачивает его к себе, закидывает руки на шею, прижимается и мягко целует в щеку. Как Юнги этого не хватало. Ему так сильно не хватало Чимина — он цепляется за тонкую талию и притягивает ближе, теснее. — Я никогда не забуду те дни после первого обращения, Юнги, и ты не забудешь, никто не забудет — это правда, но даже самая изощрённая пытка не подготовит Чонгука к тому, чтобы пережить… это. — Но- — И он не связан с инквизицией, не наказывай его за то, чего он не совершал, — Чимин опять целует его в щеку, в нос, чуть дольше предыдущих касаний — он удерживает губы на миновых губах. Не пытаясь поцеловать так, как они когда-то целовались. — И не наказывай себя, наблюдая как ему больно. Если… Чимин давится воздухом, хотя не дышит. Юнги не хочет его отпускать. В миг, миг тишины становится так сильно наплевать на всё на свете: на влюблённого Чонгука, который безропотно терпит пытки, на такого же мечущегося в особняке Тэхёна, на остальных птенцов, которые чувствуют насколько Юнги сейчас плохо. Чимин тоже чувствует. Потому и прижимается, ластится, сочувствует и дарит поцелуи, которые между ними не были уже столько лет. Юнги неохотно отталкивает от себя Чимина и говорит: — Я всё прекращу, но не потому что ты попросил, Чимини, а потому что ты прав, и… — Юнги старается сдержать порыв притянуть его обратно, впиться в сладкие губы поцелуем и раствориться в миге тишины ещё ненадолго. Но он продолжает, стараясь не выдавать горечи: — И не заставляй себя делать то, что тебе неприятно. Не надо… просто не надо. — Но, я… — Чимин пытается поймать его ускользающую ладонь, но Юнги не готов обсуждать сейчас что-то помимо будущего обращения Чонгука. Он всё равно виноват за то, что убил одного из возлюбленных Чимина. Виноват в том, что не смог смириться и разделить его с кем-то ещё. Виноват во многом, в том числе и в этом поступке с Чонгуком.

***

Чонгук приходит в себя в теплоте, комфорте и каком-то неуловимом уюте. На его плече лежит что-то мягкое и тяжелое и, с трудом повернув голову, он видит макушку со светлыми волосами. Тэхён. Его причина жить. — Ты проснулся, — голос у Тэхёна бархатный, он словно окутывает дополнительным одеялом, — как себя чувствуешь? — Слабо, — Чонгук пытается поднять хотя бы руку, но чувствует, что она привязана, — что это? — Ты не помнишь, — Тэхён утверждает и приподнимается, чтобы лучше видеть Чонгука и дать возможность рассмотреть себя. Глаза у него уставшие, что особенно странно видеть на идеальном вампирском лице. — Я обратил тебя. Думали сначала, что это сделает Юнги, но… Тэхён замолкает, а Чонгуку приходится повторить про себя услышанное: «тебя обратили». Он взволнованно пытается приложить ладонь к сердцу, но рука опять замирает из-за крепкой верёвки. Тогда Чонгук просто задерживает дыхание — всё, что приходит на ум и, да. Не надо дышать, не надо заботиться о сердцебиении, не надо жить, чтобы существовать. Восторг окутывает его настолько сильно, что хочется тут же вскочить и закружить Тэхёна в объятьях, расцеловать его и просто кричать от радости. — А где… — Чонгук прислушивается к себе и пытается понять — где голод. Где то раздирающее на части чувство о котором рассказывал Юнги, где боль, агония и всепоглощающая боль? Он чувствует себя обманутым и обиженно смотрит на Тэхёна. — Юнги врал? — Прошло три месяца, Гукки, — Тэхён ласково касается его лица, гладит по фарфоровой щеке, задевая кончиками пальцев линию роста волос. — Ты… ты очень тяжело пережил обращение. Может, в этом была и моя вина — я не очень опытный, но тебя пришлось держать чуть ли не в клетке, — Тэхён смотрит с грустью и жалостью, — и ты очень хотел убить кого-то, не вампира, а человека, и нам было страшно выпускать тебя. — Я ничего не помню, — Чонгук говорит это растерянно. Ему хочется сесть, чтобы быть на одном уровне с Тэхёном, но скованные не только руки. Веревка обхватывает его поперёк талии, стягивает лодыжки и, кажется, закрепляет ещё и бёдра. — Намджуни запечатал твою память об этих днях, — Тэхён внимательно смотрит на него, следит за движениями, за словами, за мимикой — это видно по тому, как мечется его взгляд от одной точки к другой. — Чуть позже, когда воспоминания немного потускнеют, а ты сможешь себя лучше контролировать — мы их вернём. Мне… мне пришлось принимать решение за тебя, прости. — Всё нормально, — Чонгук улыбается и понимает, что да — всё нормально. Голова не раскалывается от боли, тело словно пёрышко — хоть сейчас на пробежку, а в руках есть сила. Совсем не сравниться с тем жалким подобием себя, которого пытал Мин Юнги. — Но… но тогда подготовка Юнги не помогла? И он просто- — Сложно сказать, — Тэхён отвечает обтекаемо и касается пальцами верёвки на запястьях. Нерешительно, но он начинает их развязывать. — Вернуть время назад и посмотреть, как ты пережил бы обращение не подвергнись… подготовке Юнги мы не можем. Может быть это помогло и три месяца в твоём случае — это как раз мало, может быть, не знай твоё тело об испытании, тебе пришлось бы страдать и полгода. Разум он запоминает и учится избегать ошибок, а правду знаешь только ты. — Но я ничего не помню, — Чонгук свободно двигает запястьем и не пытается помочь Тэхёну освободить себя, — и не думаю, что хочу. Те несколько дней, которые «подарил» мне Юнги были страшно пугающими и если всё было хуже, то я не хочу знать. Не сейчас. — И ты не будешь предъявлять Юнги? Тэхён поднимается с постели и обходит кровать так, чтобы освободить ноги, стянуть верёвку с талии и бёдер. Чонгук молчит, обдумывая вопрос. Он не знал на что соглашался, когда Юнги рассказал об этом, но понял, когда первый гнев улёгся. Менять свою сущность, переживать трансформацию — это всегда больно. И для человека, который этой боли не знает это может быть еще и смертельно пугающе. Чонгук прижимает ладонь к груди, зная, что не почувствует сердцебиения, но всё равно удивляясь небывалой тишине. Он мёртв, но он жив настолько, насколько не жив ни один из смертных. От собственного каламбура Чонгуку становится легко и весело — мягкая улыбка трогает его губы, и он отвечает честно, прямо — скрывать нечего. — Не буду, — говорит Чонгук и легко притягивает к себе улыбнувшегося, впервые с момента чонгукового пробуждения, Тэхёна, — он заботился о клане и, может быть, в какой-то степени обо мне. И это не важно. Важен — ты. Чонгук наклоняется для мягкого сладкого поцелуя. Его охватывает восторг. Непередаваемое ощущение эйфории, которое растекается по всему телу, заряжая каждую клетку, наполняет её иной, такой не похожей на человеческую жизнь энергией. Тэхён цепляется за него так трепетно и нежно, осторожно, словно Чонгук всё ещё хрупкий — касается пальцами шеи, плеч, обводит грудь и замирает, задрожав. — Мне было так страшно, что сегодня ты не проснёшься собой, — Тэхён говорит это тихо, словно боясь разрушить иллюзию, которую создал, — мы решили рискнуть… ты так долго бился подобно зверю, что, казалось, ещё немного и я потеряю тебя, потеряю своего Чонгукки. — Но я тут, — Чонгук обнимает Тэхёна, прижимает к себе и заваливает на постель рядом. Теперь они лежат и просто смотрят друг на друга, не в силах оторваться. — И теперь у нас есть вечность.