Ты можешь бить меня, но это всё напрасно

      Тяжёлая мужская рука с шумом опустилась на нежную щёку Энни.       Сегодня уже три дня, как она находится здесь - в плену разведкорпуса.       Леонхарт обнаружили в подвале, валявшейся в осколках собственного кристалла. Никто по сей день не может найти объяснений этому явлению. Да и она и прийти в себя не успела, как её уже потащили в другую камеру, только уже для пыток.       Молодой парниша, тот который уже давно не улыбался, пережив смерти многих людей обрадовался данной вести. Его голубые, как бескрайнее море глаза наконец засияли, как тогда, ранее. «Я услышу её голос! Я увижу её эмоции и моргание чудных глаз!»       Но счастье ушло с приходом осознания. Осознания того, что теперь его первой любви придётся страдать.

***

      — Чёрт возьми, Энни! Мы ведь оба не хотим этого. Мы не хотим твоих страданий!       Жан, которого как раз и назначили выпытывать информацию у «предательницы», ходил по комнате, не находя себе места. Этой самой комнатой была старая камера с каменными стенами и слегка освещающими жёлтым светом факелами.       — Тебе-то какая разница? — наконец послышался тот самый спокойный и тихий голос Леонхарт. Но в то же время он был каким-то грубым, будто девушка вот-вот сорвётся.       Она сидела на деревянном стуле. Энни связали так крепко, что все те места, где была верёвка, девушка уже не чувствовала.       Леонхарт опустила голову и, не имея сил, чтобы хотя бы поднять её, смотрела на парня исподлобья.       — Энни, я ведь, не хочу чтобы так было... я никогда не бил девушек! — Кирштейн тяжело вздохнул, поправляя непослушные волосы правой рукой.       Он был как обычно красив. Широкие плечи, заглаженные назад волосы, едва заметная бородка. А форма была чистой и выглаженной, будто Жан собрался на какой-то парад.       — Ну так не бей, — отрезала Энни, чуть шмыгнув носом, стараясь втянуть кровь, чтобы та не лилась на сухие губы.       — Ты убила так много людей. Это были обычные люди... ни в чём неповинные женщины и дети! — Жан стоял на своëм.       А когда перед глазами крутились образы его погибших товарищей, он начинал дрожать, впадая в панику, и его ноги задвигались быстрее, пока тот метался с одного угла подвала в другой.       В комнате повисло молчание. Лишь тяжёлое дыхание Леонхарт прерывало его. Девушка делала глубокие вздохи, стараясь хотя-бы немного заглушить боль от ударов. Но получалось у неё вдыхать лишь тучи пыли.       — Прости, — наконец выдала Энни.       Но сказала она это так тихо, что Кирштейн даже не расслышал.       — Что? — переспросил Жан, прогнав свои мысли, из-за которых он так сильно нервничал.       — Прости, — повторилась девушка, но уже громче, так, чтобы её услышали.       — Чёрт, Энни... проси прощения не у меня, а у родителей тех солдат, которых ты убила, — Кирштейн выдохнул и отвернулся от измученной.       — Нет, прости меня за Марко, Жан. Прости, я не хотела.       Парень резко замолчал, а выражение его лица изменилось, хоть Энни и не видела этого.       Жан вспомнил своего друга. Своего самого лучшего друга. Единственный луч света, который давал Кирштейну надежду в этом жестоком мире полном предателей.       Его голос, глаза, улыбка. Его веснушки, его смех, его слова. Парень уже начал забывать всё это.       На днях он взял свой старенький альбом, где был всего один рисунок, это был портрет его любимой девушки – Микасы.       Жан несколько раз пытался нарисовать Марко, нарисовать своего лучшего друга. Но сколько бы он не пытался, у него не получалось. Не получалось вспомнить его глаз, его улыбки. Кирштейн стал забывать своего друга.       Парень так отчаянно пытался нарисовать его, что в итоге посередине листа стёрлась бумага, да и альбом благополучно отправился в костёр, познав гнев его хозяина.       — Марко не должен был умирать... — тихо пробормотал Жан, закрыв уши руками, — он должен был жить... Он должен был жить... Он должен был...       Непрошенная мужская слеза скатилась по щеке и упала на одежду. Странное явление. Жан сменяется в настроении, закрывает уши руками и... плачет. Наверное это потому что здесь нет его товарищей. Сейчас с ним в комнате только та, что обречена на смерть.       — Ты – убийца. И сейчас ты совсем одна... ты ведь понимаешь это, так? С тобой тут больше никого. Наверняка те, кто с тобой были, уже давно сбежали, как только узнали весть, что ты в кристалле. Ты понимаешь это? А, Энни?       Смахнув слезу, Жан вновь стал таким же серьёзным как прежде.       — Понимаю, — тихо и спокойно ответила девушка. Она и сама не замечала того, как сильно провоцирует Кирштейна своим спокойным и тихим голосом, своим каменным лицом и ответами, состоящими из одного слова.       Жан быстро подошёл к ней в порыве эмоций и уже замахнулся, чтобы вновь ударить, но тихий голос сзади остановил его. Этот голос парень узнавал из тысячи. Он принадлежал его товарищу – Армину Арлерту.       — Жан...       Кирштейн застыл. Он знал. Знал, что Энни с самого начала нравилась Армину. И Жан уважал выбор своего товарища, как и его самого. Это и не давало ему сейчас ударить Леонхарт.       Рука парня медленно опустилась вниз, когда он почувствовал чужую руку у себя на плече.       — Жан, я могу поговорить с Энни? — голос Армина был как всегда тихим.       — Десять минут, — ответ был дан быстро, без колебаний, хотя перед этим и был слышен тяжëлый, нагнетающий вздох кареглазого.       Парень отошёл. На самом деле ему было жаль, очень жаль Арлерта. Но Кирштейн всё равно отвечал холодно, когда дело касалось той, кого прозвали убийцей сотен людей.       Блондин молча уставился на Жана, как бы намекая, что тому лучше на время выйти.       Кирштейн устало вздохнул, но не стал как-то упрекать или спорить с Армином. Он быстро покинул эту сырую комнату, пройдя в длинный коридор наполненный дверьми с решётками.       — Тебе лучше уйти, — наконец вымолвила Энни, так и не поднимая головы, а теперь уже и опустив взгляд.       Ей было плевать на всё. Пусть бы её увидели такой Микаса, капитан Леви, Райнер или Бертольд.       Но она не хотела, чтобы такой её видел Арлерт – избитой, с синяками и глубокими ранами по всему телу, с текущей из носа кровью.       — Нет, Энни, я не просто так к тебе сюда пробился. Я лишь хотел поговорить с тобой.       Армин смотрел на девушку, стараясь вглядеться в еë окрашенное тенью лицо.       — Я ничего вам не скажу, никому из вас, — Леонхарт чуть помолчала и тихо добавила, — даже тебе.       Арлерт чуть задумался, когда Энни сделала на нём такой акцент, а потом продолжил.       — Я не для этого сюда пришёл. Меня не интересуют твои товарищи сейчас. Меня интересуешь ты, — твёрдо выдал парень и замолчал, сам удивившись своей уверенности.       Леонхарт через боль выдавила из себя смешок. Присутствие Армина почему-то давало ей силы.       — Что именно ты хочешь обо мне знать? — уже заинтересованно спросила Энни, слегка вскинув бровь. Хотя на самом деле она и так знала зачем сюда пришёл Арлерт.       — Всё, — парень был тих.       Девушка вновь тихо усмехнулась. Но это был не тот смешок, который говорил о радостном настроении. Это была скорее усмешка, полная печали. Усмешка через боль.       Энн чуть покачала головой, продолжая расплываться в этой улыбке.       — Я задам вопрос, — наконец пробормотала она, не поднимая тяжёлой головы, — ответишь верно, — продолжила она, — дам задать тебе три любых вопроса... кроме того, что из меня выпытывают. На эти три вопроса я отвечу чистую правду. Обещаю. А обещания я сдерживаю, — Энни чуть помолчала, — если ответишь неверно – ты отсюда уйдёшь и больше никогда не вернëшься.       Парень не стал спорить. Почему-то ему казалось, что он в любом случае сможет ответить на вопрос Энни.       — Какого цвета у меня глаза? — не дожидаясь ответа на её предложение, спросила Леонхарт.       Армин был прав. Эти глаза он не спутает ни с чем. Голубые, похожие на небо. Всегда чуть прикрытые и красивые.       А ведь Энни специально задала именно такой вопрос. Она не хотела, она ой как не хотела, чтобы Арлерт уходил. Леонхарт хотела лишь ещё раз увидеть его светлую улыбку.       Но ранее девушка повела себя против него, сказав, что тому лучше уйти. Ей было стыдно. И стыдно ей было перед всем островом за свою ложь и грехи. Но больше всего ей было стыдно перед Арлертом, поэтому Энн было страшно смотреть ему в глаза.       — Голубые, — ответил он и слабо улыбнулся.       Армин подошёл ближе и присел перед пленницей на корточки. Он заглянул ей в глаза, продолжая чуть улыбаться.       Энни вгляделась в лицо Арлерта. Эта улыбка была прекрасной. Она успокаивала девушку. Будто-бы Армин мог говорить одним лишь движением губ. И говорил он: «всё будет в порядке, Энни!»       — Что у тебя происходило в детстве? Почему ты стала убивать?       Эти вопросы будто пробудили Леонхарт от сна.       — Ты же понимаешь, что это уже два вопроса? — Энни продолжала смотреть Армину в глаза. Никто из них не желал прерывать зрительный контакт.       — Да.       Девушка тяжело вздохнула.       — Раз уж я пообещала, то слушай.       — Когда я родилась, мои родные родители меня почти сразу бросили, — начала она, — и меня подобрал мужчина. Воспитывал он меня... не как любимого ребёнка. Он хотел обеспечить себе жизнь получше за счёт меня. Меня тренировали... били, если я делала что-то не так. Учили никого не жалеть и всё моё детство вплоть до нашей встречи мне твердили, что здесь живут одни дьяволы.       Энни замолчала.       — Но дьяволом оказалась я. Армин очень внимательно слушал Леонхарт, не перебивая. Он постепенно становился всё печальнее.       — Энни, тебя можно понять... — Сейчас Арлерту лишь хотелось поддержать девушку, дать ей надежду и подарить счастье. Но это было невозможно.       — Жан прав. Я убила очень много людей. Такое нельзя прощать, — Леонхарт тяжело вздохнула, — у тебя ещё один вопрос, — поспешила она закрыть тему.       — Да, да... — блондин отвёл взгляд, — хорошо...       Он подумал и задал третий – последний вопрос.       — Кто я для тебя?       В комнате стала управлять тишина. Энни молчала, стараясь подобрать ответ на этот вопрос. Но она дала обещание. Обещание, что не будет врать.       — Хороший человек. Хороший человек...

Хороший человек?

Хороший человек.

      — Правда?        Этот ответ вызвал у Армина добрую улыбку. Он будто вновь засиял.       — Я рад, что для тебя я хороший человек, — парень с облегчением вздохнул и задумался, — так ты говорила перед тем как...       Арлерт замолчал, передумав продолжать незаконченное предложение.       — Энни, ты не одна.       Блондин положил девушке руку на щёку и очень аккуратно погладил её своей слегка дрожащей рукой, пытаясь сделать так, чтобы она не пугалась и не отстранялась. Гладил он в том месте, куда не так давно ударили.       — Зачем ты это делаешь?       — Э... глажу тебя?       — Нет, я не про это, — Леонхарт опустила взгляд, — вокруг много девушек, которые жаждят твоего внимания, а ты тратишь время на убийцу вроде меня.       Армин изменился в лице, став серьёзным. Его рука тоже застыла, но продолжала лежать на щеке девушки.       — Прекрати, — парень смотрел ей в глаза.       — У нас никогда ничего не сложится. Совсем скоро вы поймёте, что меня бесполезно пытать и у меня заберут силу титана, — продолжала Энни.       — Хватит.       — Забудь меня, Армин.       Тут Арлерт словно сорвался с цепи, кинувшись обнимать девушку.       — Замолчи!... замолчи, прошу! Я тебя люблю, Энни... Я никогда тебя не забуду!       Леонхарт испугалась такой резкости, но вскоре, привыкнув, закрыла глаза и положила подбородок на плечо любимому. Девушка больше не могла держаться. Слёзы полились одна за другой.       — Я не хотела... я не хотела убивать людей... прости меня, прости! Прости! Армин прости!       — Ничего, Энни... всё будет в порядке, слышишь? — закрывая глаза, утешал её парень.       Объятия были тёплые... Солнечные. Это было то, чего не хватало Леонхарт всю жизнь. Утешения, любви и ласки. И только Армин смог ей это дать.       Сейчас ему было всë равно. Стеснение как рукой сняло.       Он стал аккуратно гладить её по голове, стараясь этими движениями вызвать у Энни долгожданное спокойствие. И у него... это получилось.

Вот только...

      — Армин, пора, — пара даже не заметила вошедшего сюда Кирштейна.       Эти десять минут любви пролетели очень быстро, очень незаметно.       Ни Армину, ни Энни не хотелось отстраняться. Им хотелось застыть в этих объятиях навечно. Чувствовать тепло тел друг-друга всю жизнь.       Но это было невозможно.       Арлерт наконец отстранился спустя несколько секунд после слов Жана и взглянул на девушку, которая вновь вернулась в изначальное положение. Она сидела с опущенной головой и закрытым тенью лицом.       Парень хотел было сказать что-то на прощание, но застывший в горле ком его остановил.       Послышался громкий хлопок двери, от которого Энни вздрогнула. Она молчала. Не плакала, не злилась. В ней вновь было...ничего. В ней вновь ничего не было.       И только уйдя от Леонхарт, Армин дал волю своим эмоциям. Он шёл по коридору, стараясь не оглядываться на отдаляющуюся от него дверь.       И ему хотелось броситься назад, вновь обнять Энни, забрать её отсюда и убежать с ней в цветочное поле.       Пусть он говорил голубоглазке, что всё будет хорошо, пусть он утешал её...он врал, лишь бы прочувствовать еë спокойствие. Хотя, вероятнее всего, пленница и сама прекрасно знала свою дальнейшую судьбу. И сейчас у Арлерта была одна мысль в голове.

«Прощай, моя милая Энни»