Во имя любви

      Темное небо давило на золотистые колосья. Резкие порывы предгрозового ветра гнали волны по пшеничному полю. В центре этого темно-синего и золотого мира застыли две корявые фигуры: живая и мертвая. Мертвое — странное пугало в аляповатом платье с рисунком из маков на зеленом фоне и алой косынкой на соломенных волосах. Голову пугалу какой-то шутник или сумасшедший приделал от женского манекена. Порывы ветра заставляли пугало оживать и лихорадочно дергаться, словно цепляясь за шест. Живой — мужчина, в волосах седина и глубокие залысины, морщинки на переносице. Его молодость миновала, но оставила искру юного безумия в глазах. Ветер опять повалил треногу для фотоаппарата и издеваясь дергал мужчину за лацканы клетчатого пиджака.       Олаф чертыхнулся, чувствовал, что вот-вот с неба сорвутся крупные капли дождя, а он все никак не мог установить штатив для фотоаппарата. Пугало трясло от смеха, вон как лыбиться крашенными губами. Но ничего, это будет отличный кадр лучший в коллекции, возможно даже лучше фотографии рыбы на тротуаре. Наконец удалось все настроить и навести фокус на лицо Пугала, то сразу начало позировать, модельное происхождение сказывалось, это вам не драный мешок в шляпе. Олаф с удовольствием сделал несколько кадров, пока новый порыв ветра не заставил пугало задергаться вновь. Кадры были отменные, Пугало на фоне темного неба казалось живым и очень ярким. Таким сочным и контрастным, что лезло из кадра. — Ах, ты красотка. Даже не хочется оставлять тебя здесь под дождем совсем одну. Но мне уже пора идти к машине. Олаф сложил все в фоторюкзак и последний раз обернувшись пошел к краю поля, где оставил машину. По плечам ударили первые капли, он обернулся, Пугало махало вслед, звало, не хотело оставаться одно под порывами и хлёсткими ударами грозы. Они сидели в машине, окна омывали потоки воды, а гром сотрясал все вокруг до основания. Олаф поглядывал на Марию, та загадочно улыбалась, но в ее глазах была любовь к нему. Он аккуратно взял ее за руку и поцеловал, когда молния осветила все вокруг. Платье в красных маках намокло и липло к телу, Олаф нежно стал раздевать Марию, боясь что она отодвинется или станет сопротивляться, но она лишь наклонилась к нему еще ближе. Он чувствовал, это настоящая любовь, такой у него никогда не было. Он понял это еще тогда на поле, когда она смеялась над ним. Да, с ним случались вспышки страсти, особенно та с рыбой на тротуаре, но разве сравнить это чувство с тем, что он испытывал сейчас. Олаф трепетал, руки его тряслись от возбуждения, а он все нажимал и нажимал на спуск фотоаппарата, пока не откинулся на сидение без сил.       После вспышки этой пьянящей страсти, пришли тревожные мысли. Олафу надо было возвращаться домой, а как же Мария? У него есть невеста, Карина милая женщина, но не любит её. У Карины есть деньги и связи, вот что главное, она дала ему возможность творить, заниматься любимым делом, он очень обязан ей и скоро будет свадьба. Но любовь? Что делать с тем, что теперь его сердце не будет стучать без Марии? Она всегда должна быть рядом с ним, Карина этого не примет. Но он должен рискнуть! Он достал из бардачка коробку с фотографиями, это его лучшие кадры: чайник на скамейке, треснувший кувшин на дне реки, рваные кроссовки висящие на проводах, но это все не то! Он обернулся на Марию, та грустно улыбалась, глядя на его измену. — Милая, это не то что ты подумала! Они больше для меня ничего не значат! Олаф открыл дверцу машины и размахнулся, выбросил фотографии из коробки. Бумажные прямоугольники взметнулись, разлетелись в воздухе и осели на мокрых колосьях. «Это салют, салют любви. Во имя любви.» — подумал Олаф и снова взглянул на Марию, в глазах ее плескалась нежность и обещание жаркой ласки. Она понимала, как трудно ему было пожертвовать всем ради неё, она была готова отдать ему за это всю себя. «Карине я всё объясню, Карина поймет, она умная женщина. Рискованно, можно пока всё держать в тайне, а потом после свадьбы я привезу Карину на это поле. Да! Она станет достойной заменой Марии, может даже это поле вдохнет в неё новую жизнь.»