Мох и время

Майлзу девять, когда он первый — и на долгие годы последний — раз стоит на могиле отца. С надгробной плиты на него смотрят серьезные глаза, почти такие же серые, как при жизни. Отец изображен на фотографии в пол оборота, будто пытается взглянуть куда-то за плечо Майлзу, который стоит прямо напротив. Там, кажется, стоит Манфред фон Карма — Майлз не очень разбирает, что вокруг. Он только смотрит на совсем свежую могилу отца, еще не покрытую мхом и травой, как все остальные, — а мир трескается и расплывается по краям. У Майлза горят глаза, но слез нет. Все потому что он просто забывает моргать — смотрит на могилу, словно пытается загипнотизировать фотографию отца. Бессмысленно. Она и так не движется. И отец тоже уже никогда не пошевелится. Не мелькнет долгожданным силуэтом в воротах школы, не улыбнется, не обнимет, не потреплет по волосам, и уже никогда — никогда — не отвезет домой, расспрашивая о том, как прошел день. Майлз никогда больше не услышит его голоса. Майлзу девять, когда он на себе понимает, что значит — ничего не чувствовать. Из груди безжалостно вырвали сердце и эмоции, хотя еще вчера он не мог перестать разрываться в истошном вопле и безудержных слезах над маленьким значком адвоката — той единственной каплей, что осталась от отца. Только значок, и эта холодная, безжизненная могильная плита с серьезной фотографией на ней. Он — маленький мальчик посреди огромного кладбища, окруженного гигансткими деревьями. Небо серое и тяжелое. Оно вот-вот обрушится на него рыдающим ливнем, и нет никого, кто подержал бы зонт. Майлз отчаянно сжимает спрятанный в кармане брюк значок — металл обжигает кожу холодом, как призрачное касание. Майлз отчаянно жмурит глаза. Беззвучные слезы замирают на ресницах, так и не пролившись. Образ надгробной плиты раскаленной кочергой отпечатывается в памяти. Майлз уже никогда не сможет его забыть.

***

Майлзу тридцать пять, когда он снова оказывается на кладбище. Он не помнит, как ехал сюда. Помнит музыку в такси; помнит ладонь Феникса вокруг своей, сжимающую крепко и поддерживающе, сверкающую обручальным кольцом; помнит смешанные в одно зеленое пятно деревья за окном и шум колес. Но когда он выходит на кладбище, поддерживаемый Фениксом и стискивающий в руках букет цикламенов, по ушам бьет оглушительная тишина. Майлз замирает в воротах. Тысячи могильных плит повернуты спинами, и он совсем не помнит, где та самая. Мир как в тумане. Руки с букетом немеют. — Я не… — голос будто скатан в клубок из неразборчивых звуков. Майлз сглатывает. Тысячи могил похожи на засохшие разлитые краски. — Я не знаю, куда идти. Не знаю, где он. Феникс рядом — надежное плечо, которое едва касается теплом плеча Майлза. Феникс не ругается и не расстраивается, он все так же излучает спокойствие и уверенность. Поворачивается к Майлзу с мягкой, понимающей улыбкой: — Ничего страшного, мы найдем, — и ласково держит за локоть, подзывая первым сделать шаг вперед. Майлз прочищает горло и решается. Воздух слишком чистый, чтобы быть кладбищенским. Это почти издевка. Когда Майлз идет, он не чувствует ног. Шаги неустойчивые и пьяные, колени подкашиваются. Единственное, что Майлз может различить в ворохе необъяснимых опустошающих эмоций — благодарность теплу Феникса на локте, его поддерживающей хватке и присутствию. Без него он бы не решился. Через, возможно, полчаса — или больше, Майлз не осознает времени, — ходьбы под затянутым серым небом, он замечает вдалеке надробие. То, которое никогда не забывал. Майлз мог забыть к нему путь, но не надгробие. Не закругленные черные края плиты и не высеченные на ней слова — «Покойся с миром, Грегори Алистер Эджворт». Мир снова, как тогда, плывет по краям. Майлз дрожит. Делает шаг навстречу и замирает прямо напротив. — Мне постоять с тобой?.. — тихо шепчет Феникс. Майлз не находит в себе сил обернуться и ответить, только коротко дергает головой — «Нет». Феникс, как всегда понимающий, напоследок мягко проводит рукой по предплечью Майлза и послушно отходит. — Хорошо. Если что, я буду поблизости. Тепло Феникса рассеивается в прохладе и свежести воздуха вместе с шуршанием шагов. Майлз смотрит на могилу и не может пошевелиться. Прошло двадцать пять лет. Майлз старше, чем его отец когда-либо был. Он взрослый мужчина, он любимый муж и любящий отец, он строгий начальник и опытный прокурор. А его отец, с по-прежнему серьезными серыми глазами, все так же задумчиво смотрит куда-то в сторону. Образ могильной плиты, который навсегда замер в памяти, остался почти прежним — лишь мох местами покрыл камень, а кем-то подстриженная, но уже отросшая трава торчала отовсюду, где могла протиснуться. Нетронутый временем образ в голове болезненно накладывается на нынешний… Майлз взрослый мужчина, счастливый человек, неопровержимый авторитет… Майлз маленький мальчик. И он впервые плачет над могилой отца. Он оседает на корточки и утыкается лбом в ледяную могильную плиту, глотая слезы и тихие надломленные всхлипы. Его снова обжигает холод, и на этот раз фантомный призрак словно гладит его по волосам. Совсем как в детстве. «Прости, что не навещал», — хочет сказать Майлз, стирая с щек слезы, но может только заикнуться и подавиться воздухом на судорожном вздохе. «Прости, что не стал адвокатом». «Прости, что столько разочаровывал тебя». «Прости, что почти сдался». «Прости, что за столько лет не нашел в себе сил прийти и снова посмотреть на твою могилу, потому что боялся признать очевидное». «Прости меня, папа». Но дар речи неожиданно возвращается на других словах. Более важных, полных тихой искренности. — Спасибо… что любил меня. Спасибо, что был в моей жизни… — Майлз снова давится вхлипом, слезы бегут по щекам и кривому изгибу печальной и одновременно полной благодарности улыбки. Это сложнее, чем извиняться; сложнее даже, чем плакать. Но он слишком давно хочет это произнести, поэтому набирается сил, зажмуривает глаза, и… — Я… я правда скучаю по тебе, пап... И теперь, когда это произнесено вслух; когда Майлз позволил и признал; когда принял это, как неотъемлемую часть себя… Дышать легче. Двадцать пять лет тихой, молчаливой скорби — и вот, Майлз все же здесь. В груди неравномерно бьется сердце, вздохи сиплые, а голос дрожит от пролитых слез. Но Майлз необъяснимо свободен, впервые за все эти годы. Через какое-то время — минуты или часы, следить некому — Майлз с трудом встает на затекших ногах и наконец кладет букет цикламенов на могилу. А когда поднимает взгляд, то замечает фотографию отца… и кажется, будто серьезный серый взгляд стал немного мягче. Майлз искренне улыбается, поджимая губы. — И… я тоже люблю тебя, — он наклоняется, чтобы заботливо стряхнуть мох с могильной плиты. За спиной снова слышатся знакомые шаги, и Майлз оборачивается. Феникс в осеннем пальто, убравший руки в карманы, потихоньку приближается навстречу. У него привычная легкая улыбка на лице, но в разноцветных глазах прячется беспокойство. Майлз мягко хмыкает и улыбается в ответ. Феникс тут же заметно расслабляется. — Как ты?.. — все равно спрашивает он, как только встает рядом. Майлз не торопится с ответом, хотя так легко было бы просто отмахнуться и выпалить преувеличенное «Я в полном порядке». Он знает, что Феникс в это не поверит, особенно глядя на следы слез на щеках. Поэтому Майлз затаивает дыхание и заглядывает внутрь себя, как будто пытается вытащить что-то со дна. Оборачивается к могиле. Молчание затягивается, пока Майлз не хмыкает — с легкой горечью. — …Это все еще больно, — говорит он наконец. Взгляд Феникса, мягкий и понимающий, чувствуется кожей. — Прошло столько лет, и я все равно не знаю, изменится ли это когда-нибудь, но… Он отрывает взгляд от надгробной плиты и поднимает взгляд к смурному небу. Неторопливо накрапывает дождь. Капли падают на сухую землю и окрашивают ее в темный; замирают на лепестках букета и медленно-медленно, почти нехотя, скатываются на могилу. — Проще не становится, но… кажется, я понемногу учусь жить с этим. С тем, что все еще люблю его, и с тем, что его… что его не вернешь, — Майлз прикрывает глаза и наконец выдыхает. — Спасибо, что привел меня сюда. Феникс ничего не отвечает. С его стороны раздается только слабый шорох, а потом — щелканье зонта. Феникс укрывает их обоих от нарастающего дождя. Майлз прячет лицо в его плече. Вздох — дрожащий и со всхлипом. Больно. Но легче. В конце концов, посреди огромного кладбища, окруженного гигантскими деревьями, есть тот, кто спрячет его от ливня.