The obstacles

      «Вот же дерьмо…», подумал Игорь, когда действительно увидел Плоткина в красном галстуке и белой выглаженной рубашке. Хотя разницы в поведении особо не наблюдалось — как был Плоткин невозможным педантом и занудой, таким и остался.       И как Игорь только сразу не заметил? А ведь Валерка был прав, а он, взрослый, проявил такую безответственность! «Ладно, Игорь, не все потеряно — пока смена не закончилась, еще не поздно!», думал он, вот только до конца остаётся не так уж много — без малого неделя. Чуть меньше недели — и все: больше он никогда не поедет в лагерь, это уж точно, и возможно, больше никогда не увидит Валерку. Ведь лагерная дружба, а особенно любовь, так хрупки…       —Лев, скажи, что же все-таки пошло не так? — Валера в одиночестве сидел на пеньке на той самой опушке, когда к нему подкрался футболист.       Хлопов не ответил, продолжая наблюдать за Лагуновым.       —Если кто-то узнает о нас — то пизда и мне, и ему, но особенно ему! — с отчаянием воскликнул Валера. — Скажи, почему все так? За что все это? Почему всем можно любить, а мне нельзя! Мы ведь просто такими родились, мы не выбирали, кого любить!       У Валеры уже начиналась истерика, слезы подступали к горлу, не давая нормально дышать. Хлопов отошел назад, сверля пионера невозмутимым взглядом.       —И ты, и ты туда же? — сквозь истерику проговорил Лагунов. — И ты меня осуждаешь? Чего уставился и молчишь, а? — он встал и выпрямился, почти сравнявшись с Хлоповым в росте.       —Нет, не осуждаю. — спокойно ответил тот, чуть ли не с улыбкой. — Я же добро помню. Все-таки, Валер, ты единственный, кто не осуждает меня, имея на то способность.       Они молча стояли друг напротив друга и смотрели — у Хлопова глаза, заметил Валера, стеклянные какие-то, но, тем не менее, не начисто лишенные жизни. Лагунов не мог понять, то ли пиявец сейчас насмехается над ним, живым и страдающим, то ли по-старчески сочувствует молодому, вместе с тем вспоминая об ушедшем прекрасном прошлом.       —Думаю, нас потеряли. Пойдем к нашим. — Лева похлопал Валеру по плечу и двинулся в сторону лагеря.       Легко ему говорить, конечно. Хлопов же весь из себя такой правильный, ну просто «пионер — всем ребятам пример», бляха-муха! А Лагунова таким точно не назовешь. Как там Свистуха говорила? «Странно, вроде не УО-шник, а поведение УО-шное!». И это… чистая правда.       В школьные годы у Валеры был единственный друг — Андрей Миранков. Не сказать, что у них была особая причина для дружбы — просто они жили в соседних домах. Но было у них кое-что общее: в любой хуйне они были либо зачинщиками, либо активными участниками.       —Лагунов! Миранков! Это вы взорвали петарду из навоза на заднем дворе школы?!       —Это вы дырку в женском туалете выдолбили?!!       —Испорченный журнал физрука — ваших рук дело?!       И это еще самое безобидное, что любили предпринимать эти двое. И хотя школа — это, кончено, интересно, но окраины Куйбышева, по мнению друзей, были намного более интригующими. Там они в первый раз попробовали сигареты (и даже чей-то самогон), там на гитаре играли матерные песенки — Андрей ходил в музыкальную школу, поэтому отлично играл на пианино и гитаре, а также пел. По крайней мере, на валеркин неизощренный вкус.       Но самое главное — Андрей никогда бы не залез в душу, если бы Валера сам не попросил. Они будто понимали друг друга без слов в моменты, когда было особенно тяжело.       Да, а ведь Валера так и не написал ему ни разу, хотя они договаривались списываться. Он даже не интересовался, не пришло ли ему чего. Что бы было, если бы Андрей был здесь, в «Буревестнике»? Он, безусловно, что-нибудь придумал бы… Что-то такое, что сначала кажется дебильной идеей, а потом ты понимаешь, что это именно то, что и нужно сделать. Сейчас, конечно, ему уже не расскажешь — не поверит.       Но идея в голове Лагунова появилась. Хороший друг всегда поможет, даже сам того не подозревая.