Хорони меня на ледяном озере

Тэхён засыпает быстрорастворимый кофе в кружку. Изначально хотел, конечно же, в горло. Но он посчитал, что не настолько дикий. От горького вкуса по-настоящему тянет блевать. Высыпаться, вроде бы, тоже тянет. Тэхён делает глоток и разлепляет веки. Из-за соли в глазах начинает щипать. Оказывается, кофе он все-таки ненавидит. И вспоминает об этом ещё не раз: когда ложится на рассвете, а просыпается в семь утра; когда в кафе заканчивается его любимый чай; когда Чонгук роняет банку с зёрнами на пол и когда эти зёрна начинают пахнуть ещё более едко, чем сам напиток. Воистину злосчастно. Теперь даже от взгляда на кухонный кафель тянет блевать ещё сильнее. Он слышит, как Чонгук шаркается где-то в спальне, бьëтся коленом о тумбочку, роняет футляр с ручкой — или уже без неё — и звенит карманными ножами, попутно выругиваясь. Чонгук боится тишины. Она же, наоборот, продолжает бежать за ним как верующий за своим божеством. Тэхëн, как некстати, считает тишину своей святыней. Но в поддержку хрустит пальцами и шумно хлопает дверцей морозилки. — Не грызи лëд, Тэ. Мне снова придётся отогревать твои руки. — Чонгук предупреждает. Его снова отмораживает. — Холодные руки — это воплощение. Чего именно, не знаю. Но оно точно чрезвычайно. Тэхëн начинает звенеть, когда мёрзнет. Соль наконец замерзает вместе с ним. Он достаёт лëд из морозильной камеры и кладёт на язык. Не мог просчитаться. Дикость — это лично для Чон Чонгука. Для Ким Тэхëна — тишина. Он состарится от такого разнообразия. В рот летит ещё один кубик. Чонгук плюхается на стул, смотрит в окно. Снег разлетается. Он сам, видимо, тоже. Чонгук думает, что если он умрёт от обморожения, то его прах будут хранить в холодильнике. Рядом со льдом, тишиной и футляром от ручки. Он смотрит на Тэхëна, но там его не обнаруживает. Тэхён исчез. Как человек-невидимка. Чонгуку становится смешно от своего сравнения. Чонгуку становится одиноко, когда он всё-таки осознаёт, что от Тэхëна осталось только тело. Тэхëну интересно сколько минут прошло с того момента, как он перестал дышать. У этого места нет часов, значит время здесь не течёт. Потому что по собственному желанию не умрёт никто из внутренних. Пока есть защита, они будут вечно молодыми. Пока стрелки не бегут, день не будет сменяться ночью, ибо они не откроют шторы. Тэхëн возвращается к тому моменту, когда воздуха в лёгких совсем не хватает. Поджигает свечку, подносит ладони так, что ещё пару секунд, и они сгорят. Вспоминает: «…На его шее висело проклятие. Пожирающее, бьющее и грызущее. В доме не тикали часы. Стрелки никогда не двигались, будильник не заводился. Он говорил, что всё это — богохульство. Он прятался от неизбежного. " Чонгук продолжал разлетаться. Иногда создавалось впечатление, что он на самом деле культист. Чаще всего в те моменты, когда он смеялся. Смех — это искренность. Если кто-то говорит, что Чонгук искренний, то отвращение на лице говорящего видят все. Потому что по-настоящему честными могут быть только те, кто продает душу. Он смотрит вперёд и наконец избавляется от одиночества: — Пожалуйста, Тэ, не уходи без предупреждения. Лента на ключицах скоро покроется инеем. То, что висит на твоей шее, настолько тяжёлое? — Сними его, если хочешь. Ты, в отличие от меня, не боишься. Обещай, что сожжешь мою шкатулку. Я не хочу, чтобы они нашли еë. Чонгук уставился сквозь стену. Сгорит шкатулка — сгорит Тэхён. Единое целое. Про себя он чертыхается, вдыхает. Лëгкие разрезает тотчас же. Он цепляется ногой за ногу, достаёт из деревянного шкафа «Гамлета». Внутри чужая гробница. Тэхëну на самом деле нравятся деревянные гробы. Чай, мëд и сухофрукты. Главное, что не кофе. Золотые цепочки, одна серëжка, кулон со смолой. Запах озона. Облачность, но не дождь. Его собственные вечно холодные руки. Чонгук не знает, что ему нравится. Чонгук знает, что любит кофе. Засыпать прямо в горло. Потому что дикий. Потому что кашель прерывает молчание, а значит и тишину. На секунду он задумывается о том, что хочет бежать. За пределами квартиры есть время, нет шкатулки, нет проклятия, нет Тэхëна. Жить проще, если отрубить голову прямо по плечи. Тогда ленту вешать будет некуда. Чонгук в детстве мечтал стать палачом, но вырос. Может быть, когда-нибудь он исполнил мечту. Он смотрит на пианино в углу комнаты. Когда-то сжëг спичками ноты. Теперь даже не осмелится взять в руку зажигалку. — Сыграй мне, пожалуйста. — Тэхëн просит. Похоже, что впервые за всю жизнь произносит «пожалуйста». Ни разу не требовалось. — Мне не по-себе, когда ты такой кислый, Тэ. У меня нет тетради. — Ты знаешь её наизусть. Чистая правда. Чонгук просто боится. Чонгук просто чёртов трус. Он не хочет, чтобы это было последнее, что он играл для кого-то. Но в первый раз Тэхëн попросил. — «Una Mattina»? — Именно. Только не реви, прошу тебя. Когда подушечки пальцев проходятся по клавишам, Чонгук вспоминает, что когда-то любил. Когда-то ему не было страшно, здесь разносился чужой смех. И в этом месте было солнечно. Время существовало. На шее не висело проклятие. Коробочка не воспламенялась без причины. Никто не умирал. Молчание не избивало его. Главное, что они были. Влюблёнными, живыми, радостными, снежными. — Когда откроешь ящик, достань конверт и прочитай. Он должен быть запечатан. Ты поймёшь. Обещай мне. — На секунду чудится, что Тэхëн снова жив. Он улыбается. Чонгук кивает, достаёт ненавистного «Гамлета», спички и духи из шкафчика. Выливает весь флакон, не жалея. Некому будет пользоваться. Они ему не нужны. Он слышит чужой звон, когда бросает спичку прямо на стол. В треске огня ему слышится «спасибо» и «прости». Желание заткнуть уши скоро его заморозит. Чонгук сам не замечает, как кричит что-то неразборчивое в облако дыма. Мгновение, и он думает, что это игра в человека-невидимку. Думает, пока не дотрагивается до чужой руки — та вдруг потеплела. Его возненавидят. Он сжëг конверт, наизусть заучив то, что было написано. Повторяет: «Чон Чонгук, моим проклятием стала наша встреча. Я знаю, что ты тянулся к смерти гораздо больше меня. Не дай тиши тебя проглотить. Не забывай «Una Mattina. Она моя любимая. Время снова летит, открой шторы. Ты всё ещё разлетаешься. Я правда любил тебя, но никогда бы не поклялся. Я знаю, что ты меня не простишь. Я не хочу, чтобы ты умирал первым. Хорони меня на ледяном озере. Спи спокойно. Помни меня.» Чонгук целует в висок, не ревёт, но поскуливает, открывает шторы. Понимает, что всё-таки стал палачом.