karlnapitober ღ

Его глаза блистают золотом; В них нет ни жестокого холода, Ни скрытой вражды; Они полны нежной любви.

Фестиваль тревожно медлителен — кажется, будто время тянется бесконечностью, вьётся спиралью, кусая свой хвост, как древний Уроборос. Замкнутый круг — стук чужих каблуков сливается в один общий грохот, крики смешиваются в раздражающий белый шум на границе разума, а подступающая мигрень давит на виски, сжимая их стальными клещами и кусая и без того волнующийся мозг. Квакити трёт лоб, тянется за бокалом — и уже в сотый раз за всё время фестиваля одергивает себя, напоминая, что он должен следить за порядком на празднике и не уподобляться своему начальнику, который хлебал уже третий напиток, совершенно не стесняясь своего позорного пьянства. Разочарование, честно. В последнее время Квакити всё больше разочаровывался в Шлатте — казалось, что президент вообще не выныривал из тёмного омута бесконечного пьянства, проявляя отблески своего гениального разума лишь в особо важные моменты — такие как начало фестиваля и торжественная речь, кою Шлатт в последние минуты решил забрать у Таббо и произнести сам. После этого он потерялся где-то среди ларьков с выпивкой, чему Квакити был немного рад — было облегчением отдать пьяного президента в заботливые руки оберегающих его Фанди и Таббо и прикрыть свой уход уважительной причиной «ну должен же кто-то смотреть за порядком на этом чертовом празднике!». И, ну… Может, это не было такой же тяготой, как нянчиться с Шлаттом, но задание все ещё очень скучное. Взор отчаянно пытается зацепиться за что-то… особенное, яркое, выдающееся; что-то уникальное, что-то интересное. Но танцующие пары и мерцание ламп не пробуждают в сердце Квакити ни одного чувства — лишь серая тоска грызёт его уставший разум. Бесконечные повороты, кружения, вспышки света на шёлковых платьях, начищенные до блеска туфли, топающие по камню, безвкусная музыка… Как на официальном приёме, но из динамиков играет не классика, а джаз, совершенно не подходящий настроению вице-президента. Что-то появляется на границе его обзора; Квакити клонит голову влево, чтобы посмотреть на человека в необычном, нелепом фиолетовом костюме скучающим взором. Ах. Несомненно, это Карл, только он может носить такие глупые цвета. Крутится возле Сапнапа, как и всегда — целует неловкого и смущенного демона в щёку, смеётся, быстро обнимает его… Сапнап отходит куда-то — кажется, к Дриму, а Карл, улыбаясь заигравшей мелодии, пускается в нелепый, бессмысленный и… красивый танец… с самим собой? Это было странно. Зачем танцевать самостоятельно? Зачем давать руку невидимому партнёру, кружится вокруг того, кто лишь в твоём воображении? Гости глядели на него непонимающе; кто-то из них отступал от Карла, шептался, поглядывая на него… — Он, кажется, совсем сумасшедший, — пробормотал кто-то возле Квакити, и вице-президент напрягся, прикусил нервно губу. Он… Он знал, что Карлу все равно, что его считают безумцем — он и был безумцем в какой-то мере, но очень милым и восхитительным безумцем, и… ну, Квакити всегда был немного оберегающим с теми, кто ему симпатизировал. Ступая прямо в гущу танца, в самое сердце движения, он, неловко усмехаясь, протягивает Карлу руку — и тут же ловит любопытный взгляд золотых глаз. Карл смотрит на него так несколько бесконечно долгих мгновений — а потом смеётся ласково, принимает его руку и, не медля ни секунды, тянет его кружиться в ритме музыки, которая даже перестала казаться такой бесконечно раздражающей. Стук-стук-клац — стучат каблуки, играя свою собственную мелодию. Стук-стук-бум — стучит сердце Квакити, вторя их бессловестной песне. Бум-бум-бум. Глухо бьётся о ребра, отдаваясь бесконечным эхом, сдавливая грудь необъяснимым чувством восхищения, очарования и, может, чего-то очень… глубокого и тёплого. Такого же тёплого, как руки Карла в его руках. Такого же тёплого, как янтарно-пламенный отблеск фонариков в его глазах. Такого же тёплого, как его смех и песня его души. Такого же тёплого, как щеки Квакити, к которым тянется мягкая ладошка Карла, рисуя узоры на полыхающей от смущения коже. — Краснеть, как роза — это твоя особая способность? — поддразнивает шейпшифтер, тихо хихикая; Квакити вторит ему робким смехом, поражаясь тому, как слабо и напуганно звучит его обычно гордая и громкая речь. — У меня аллергия на слишком сладких мальчиков, я умираю от остановки сердца! — фыркает он, отворачиваясь и пытаясь хоть как-то удержать свою гордость при себе, но она рушится в руины от обжигающе горячих губ на подставившейся под «удар» щеке. — Карррл… — Не смог удержаться, прости. Но, конечно, если у тебя аллергия на меня, я могу уйти… — и Карла тут же притягивают ближе, прижимая крепко к груди; обвивая его руками, Квакити утыкается в его шею и хмыкает, щекоча партнёра (только по танцам ли?) дыханием и вызывая вновь ласковые смешки. — Нет, останься. Ты делаешь этот скучный вечер идеальным, amor… — нежное слово вырывается вольной птицей, и Квакити тут же сожалеет о нём; но, к его счастью, Карл не знает испанского и лишь мычит что-то неразборчивое в ответ, путая освободившиеся ладошки в волосах Квакити, проскальзывая пальцами под шапочку, но не снимая её; и почему-то Кью позволяет ему то, что не позволял даже Шлатту, почему-то он расслабляется от рук, заботливо треплющих его волосы… — Тогда, может, этот вечер стоил того, чтобы мы пришли на него.