(Не) особенный: навсегда вместе

Чуя не помнит, когда в его жизни появился Осаму, — он просто оказался рядом в один момент. Каким-то образом он был рядом, когда Чуя блевал в унитаз после того, как перепил, когда тот ловил паничку в туалете. «Был рядом», но не помогал. Появился ли он тогда, когда Накахара впервые попробовал алкоголь? Или, может, в тот день, когда он оказался в приюте? Может быть и так, что это была минута, в которую он впервые поднес к губам сигарету? Может и так, кто знает. Точно Чуя знает лишь то, что сам факт наличия Дазая в его жизни абсолютно нездоров. Но друзей не выбирают, да? Ах, да, точно, так говорят про родителей, но в случаи Чуи — это точно был не его выбор. Ещё тогда, когда он впервые увидел Дазая он осознал, что тот существует только для него. Он есть, но другие не видят этого, не замечают, для них Осаму — пустое место, а для Чуи… а кто он для Чуи? Дазай пугал, но не в том смысле, в котором мы привыкли понимать это слово, — от него исходило чувство пустоты: улыбка была, словно правдоподобный рисунок, но если присмотреться, то всю искусственность этого произведения искусства легко заметить; глаза пусты, смотрят, будто сквозь это мир, куда-то вдаль; руки покрыты бинтами, будто своеобразная просьба помощи, которую все игнорируют, у всех свои проблемы, никто не хочет разгребать ещё и чужие, разве что терпилы с синдромом спасателя, — на таких всегда вешают свои проблемы, ведь эти люди сами позволяют вытирать о себя ноги — и Чуе никогда не было их жаль, они сами позволяют такое обращение, их поведение так и кричит: «Смотрите, я терпила, вы можете вытирать о. меня ноги, ведь я все прощу». Сам Накахара давно перестал понимать какие эмоции должен испытывать и что должны испытывать другие: иногда он просто не знал, где плакать, а где смеяться, поэтому и проявлял излишнюю агрессию, просто не знал, сколько эмоций должны испытывать люди. — Больше всего на свете я хочу быть не пустым местом, значить что-то, быть особенным для кого-то, — ответил однажды Осаму на вопрос Чуе о мечте. — Ты особенный для меня. Накахара пожал плечами и опять устремил взгляд в окно. Эти слова были ложью: ему уже давно плевать на всех, кроме себя, но ведь нет ничего такого криминального в этой маленькой лжи, верно? — Ты тоже особенный для меня, — Дазай выхватил сигарету из рук Чуи и сделал затяжку, затем протянул ее обратно хозяину. — Если бы ещё при жизни у меня был близкий человек вроде тебя, то я бы не повесился. Осаму вдруг встаёт с подоконника и наклоняется к Чуе, который все ещё сидит на нем, и смотрит в окно. — Чуя, посмотри на меня. Накахара нехотя отводит взгляд от окна, и поворачивает голову. Дазай резко подаётся вперёд — Чуя уже понимает, что будет дальше, но не отворачивается. Зачем? — он оставляет лёгкий поцелуй на его губах, разворачивается, и выходит из приютского туалета, растворяясь в воздухе сразу, как только желает шаг за дверь. — Мой выпуск уже в следующем месяце, как только мне исполнится восемнадцать, — Накахара сидит на краю крыши приюта, и смотрит вниз. — Я уеду. Мы больше не увидимся. — Я знаю способ, как нам всегда быть вместе. — Да ну? Бред. Ты же призрак, привязанный к этому детдому, ты не можешь уйти, а я не могу остаться тут до конца жизни, — Чуя пожимает плечами: ему глубоко насрать.

***

— Слышал? Этот нарик под кайфом спрыгнул с крыши. — Да ну? И прям за день до выпуска? Ну, ничего удивительного, в принципе — Прикинь, как директор обосрался? Это же удар в по репутации приюта. — Да и хуй с ним, я через месяц выпускаюсь, мне насрать, — парень с темными волосами и шапкой-ушанкой выкинул сигарету в окно и направился к двери. Уже выходя, он одаривает мимолётным взглядом задумчиво парящего в воздухе призрака: длинные каштановые волосы и бинты на теле, ничего интересного. Федор давно видит призраков, и, видимо, тот рыжий наркоман — тоже. — Ты скинул его с крыши. Федор прекрасно знал, что даже если произнес это шепотом — загадочный шатен все равно его услышал. — Ненавижу врунов. Я всегда знал, что не особенный для него.