Мох

      …Обои, в тех местах, где они ещё остались, отходят от стены, вздуваются от проросшей под ними плесени, висят кривыми обрывками, пожелтевшей бумаги, с выцветшими узорами… Зрелище неприятное. С детства не люблю ее — плесень. Помню, как она, — черная, пахнущая, как затухшая лужа, — грязными, чёрными разводами расползлась по стене на кухне… Я боялся ту стену, обходил дугой, казалось, ещё чуть-чуть и сам покроюсь чёрными кляксами… Помню, как мама смеялась, услышав об этом. Она видела квартиры куда более убогие, чем наша… Теперь и я их видел.       Говорят с возрастом мы становимся похожи на родителей… И даже если сам по себе я никогда не стал бы похож на мать, то теперь, благодаря собственной глупости или обстоятельствам, — к чему пускаться в ненужную полемику, — я похож на неё. Похож, даже если и одной только деталью, но похож. И её из себя уже не вытравлю… А вот что мне досталось от отца — не знаю… Так и не довелось с ним встретиться. Мама твердила, что мерзее и бесчестнее человека не сыщешь… С возрастом я понял, что то же самое можно сказать и про неё саму. Но тогда её уже не было в живых… Она так говорила и про дядю. Но от него, как бы я не хотел, во мне нет ничего. Ни умения держаться, ни рациональности… Только жалкие попытки стать таким же. Но и их я успел оставить…        Не люблю плесень… Тут она куда более разнообразна, чем на нашей старой кухне. Не просто висит чёрными разводами, а вздувает, коробит обои изнутри, сжирает их оставляя висеть жёлтыми, поросшими ей клочками. А стенам больно. И кажется иногда, слышу их шёпот, вперемешку с недовольством от нас — их внутренних обитателей… Стены не дружат с плесенью, точно так же, как не дружим с ней мы, хотя и привыкли друг к другу. Наверное, стены терпят нас только благодаря общей ненависти к разводам на их бумажной выцветшей коже.       Вот мох, совершенно другое дело… Мох сжился с нами, слился воедино, и только благодарно обживает подгнивающую обивку дивана, постепенно углубляясь внутрь, пьёт тухлую воду, то и дело сливаемую из шприцев в паралоновое нутро этого самого дивана. Мха тут так же много, как и плесени… Хотя он и не заполнил своими зелёными островами всю квартиру, он есть почти на всей мебели, лёжа тоненьким зелёным налётом. Найти его здесь совсем просто…       Я поворачиваю голову и тут же натыкаюсь глазами на зеленоватые мелкие кустики на ковре. Я чувствую, что мох тоже заметил меня и дружелюбно-тоскливо смотрит, просит напоить его водой из шприца, жалобно так просит… Но что-то приклеило моё тело к шерсти ковра, не даёт пошевелиться и я только глупо смотрю на зелёненькие волоски мха, сжимая пустой шприц в окоченевших пальцах. Мох тянется к нему, ползёт, хочет заглянуть в прозрачные пластиковый корпус, но клейкий ворс оттягивает его обратно, не дает, как и мне, шевельнуться. Кажется: вставай, да пои мох водой один к одному с кровью, но тело вмерзло в жёсткую шерсть, притянулось к магниту…        Скрипит ржавыми петлями дверь, тоже постаревшая, уничтоженная неведомой силой сидящей в стенах, и кто-то падает прямо на пороге, притянутый к полу… Он мычит что-то, кряхтит, вяло сопротивляется сковывающему тело ковру… Я скашиваю глаза, пытаясь сквозь туман разглядеть следующую жертву…        Рябой Васька сопя приподнимается на локтях, но силы хватает только присесть около стены, и он тоже застывает, безвольно впиваясь чёрными ямами зрачков в меня… Сидит так с минуту другую, начинает водить взглядом туда сюда по мне, как бы нехотя изучая… Останавливается на шприце. Снова разворачивает внутрь себя зрачки, медленно по крупице они передают информацию к окосевшему мозгу. Ковёр тянется к нему, хочет помешать, но поздно, глаза снова возвращаются ко мне. Лицо Васьки запоздало кривится, растягивая в стороны по лицу мясистые синие губы, зачем-то при этом норовя соединить его веки. Непропорционально тонкая Васина рука нехотя поднимается над полом, и повисев раздвигает заскорузлые пальцы указывая на меня. Как по сигналу, из воспаленного, охрипшего нутра Васи раздаётся глухой, натужный смешок, и рука обваливается на пол, безжизненной плетью опускаясь рядом с его телом: — О… Наш хромой ушибленный ублюдок… — слова запутываются в неповоротливом пересохшем Васином языке, надменность булькает и захлебывается в хрипе. Вася только ещё раз устало хихикнув, откидывает назад шею, прикрывая отекшие глаза. —Хорошо пососала… Аннушка?        Я снова автоматически перевожу взгляд на тонкие волоски мха.        Аннушкой меня прозвали почти сразу, как я появился тут. Прежнее имя не имело больше никакого значения. И пускай, что милое женское имя не подходит к костявому хромому дылде — здешние явно пытались превратить это в театр абсурда… Я и не был против... Прозвище окончательно вросло в меня, когда все абсолютно поголовно и стопроцентно выяснили, что у недавно пополнившего их ряды хромого шизика в кармане не гроша, а следовательно, свой «паек» он получает «древнейшим» методом... — Аннушка пососала хорошо… — слова выходят натужно, язык не ворочается точно так же как у Васи. Ничего. Скоро ни от меня, ни от него ничего не останется… Яд однажды, наконец до краёв заполнит нас и убьёт. Может быть даже прямо сейчас... Глупая смесь надежды и никчемного пафоса. Я усмехаюсь и прикрыв глаза, плавно проваливаясь в мягкую, шуршащую тьму.        Скоро все здесь порастет мхом и плесенью.