Счастье любит тишину

Олежа оседает на пол, когда в воздухе затихает эхо от хлопнувшей двери. В горле саднит от крика, а дыхание всё ещё быстрое и прерывистое. Он кашляет в кулак и смаргивает злые слёзы, грозившиеся сорваться с ресниц прямо на холодный общажный пол. У него болит рука, которую он, кажется, потянул, пока слишком активно жестикулировал, пытаясь достучаться до Антона. У него болит сердце, которое Антон, даже не стараясь, снова разбил. Перед глазами всё ещё стоят сжатые в тонкую линию губы, сведённые к переносице брови и тяжёлый, мечущий молнии взгляд золотистых глаз. В груди всё ещё заполошно колотится сердце, сжимается, рвётся, обливается кровью от звенящих в ушах громких, злых, ядовитых слов; слов, которых, казалось бы, лучше никогда не произносить вслух. Олежа рвано выдыхает, сжимает ледяные пальцы в кулаки и облокачивается на стену. Нестерпимо хочется курить. У него нет зависимости, но минимум раз в полгода, во время сессии, он выкуривает пару тройку сигарет. (Олежа с грустной усмешкой думает, что с появлением в его жизни Антона курить он стал намного чаще). Это не первая их ссора. И, очевидно, не последняя. Невозможно не ссориться, когда каждый день живёшь на адреналине, под угрозой разоблачения и гнётом страха за свою и чужую безопасность. Невозможно оставаться спокойным, когда каждый день может оказаться последним. Олежа знает об этом, поэтому раз за разом прощает. Прощает усталую злость, прощает ненароком брошенные грубые обвинения, прощает ледяную пустыню в глазах, когда что-то идёт не так. Прощает, прощает, прощает. Но всему есть предел. Каждый такой раз колотит по сердцу, как молоточком, оставляя царапины и трещины. Олежа не знает, в какой момент оно не выдержит и разлетится на миллионы саднящих осколков. Не знает, но чувствует, что это момент уже очень близко. Тело начинает знакомо дрожать — накатывает паническая атака. Олежа с бессильным равнодушием смотрит на собственные трясущиеся руки и прикрывает глаза. В голове — сплошной белый шум. Сил не осталось совсем. Спустя несколько минут дыхательных упражнений ему всё же удаётся мало-мальски прийти в себя. Поднявшись на ноги, Олежа смотрит на закрытую дверь своей комнаты и ощущает новый приступ колющей боли под рёбрами. Обхватив себя руками за плечи, он подходит к кровати и заваливается на неё прямо в уличной одежде. Безмолвные слёзы стекают по вискам и неприятно заливаются в уши. Олежа в приступе внезапной ярости остервенело трёт глаза, размазывая влагу по щекам. Хватит. С него хватит. Больше он не простит.

***

Так он думает до утра, пока не просыпается от осторожного стука в дверь. Чувствительный слух и сорванные к чертям нервы улавливают тихий звук в утреннем гомоне общежития, отчего Олежа подскакивает, как ужаленный. В глаза будто песка насыпали, а шею простреливает болью от того, что уснул в неудобном положении. Олежа почти скатывается с кровати, когда стук повторяется, в этот раз настойчивее. Он кряхтит хриплое «Иду!» и в два шага преодолевает пространство от кровати до двери. Поворачивая ручку, Олежа почти ожидает увидеть на пороге Антона. Но когда это оказывается действительно он, сердце всё равно предательски сжимается от горьковато-сладкого чувства. Олежа поджимает губы и смотрит на Звёздочкина с немым вопросом, хотя на все сто процентов знает, что тот собирается сказать. Антон стоит с видом побитой собаки, уныло потупив взгляд. Душнов с толикой злорадного удовольствия отмечает осунувшееся лицо, покрасневшие от лопнувших капилляров глаза и всклоченную чёлку, но внутри всё равно звенит и тянет от беспокойства. У Звёздочкина в руках пакет из пекарни и подставка с двумя стаканчиками кофе. Олежа облокачивается на дверной косяк и продолжает смотреть, приподняв брови. Антон, наконец, поднимает глаза. Олежа смотрит в янтарные омуты напротив и замирает. Антон протягивает кофе и спрашивает (хотя по тону — скорее просит, почти умоляет): — Давай поговорим? И Олежа понимает, что в очередной раз прощает.