Addiction

      Для того, что бы почувствовать себя бесправным рабом, Дилану вовсе не нужна машина времени или членство в элитном БДСМ-клубе. Достаточно лишь выбесить старшего брата. Или просто некоторое время жить своей жизнью, не общаясь с дорогим родственником. Делая вид, что все нормально. Что между ними нет ничего, кроме исключительно приятельских отношений. А какие они ещё могут быть между двумя абсолютно разными людьми, да ещё с солидной разницей в возрасте?       Подчинившись однажды сладкой фантазии об инцесте, поддавшись бурлящим в крови гормонам и азарту, Дилан и не думал, что всё зайдет так далеко. Что его старший брат, убежденный натурал, перетрахавший кажется половину города, внезапно ответит взаимностью.       Недаром говорят: «Бойтесь своих желаний — они могут осуществиться.» И Дилан боялся. До дрожи боялся этого мужчину с холодными глазами серийного убийцы, несомненно знающему несколько десятков способов убить человека подручными средствами. Боялся и хотел до одури. До боли в яйцах, до свербежа в заднице, до мозолей на ладони от бесконечной дрочки на подтянутый торс и рельефные бедра.       Но он как-то совершенно не подумал про такую простую вещь, что Райли не просто знакомый, с которым прикольно потрындеть ниочем раз в неделю за бутылкой пива и перепихнуться под настроение. Что с братом не пройдёт классическое «спасибо, было классно, может как-нибудь повторим». Что это превратится в нечто большее, чем периодический секс без обязательств. И станет огромной проблемой.       Этот тотальный контроль, слежка в соцсетях, непроходящее ощущение чужого тяжелого взгляда в спину. Кажется, что брат тенью скользит на периферии зрения, но стоит лишь моргнуть, как наваждение исчезает. Невидимая удавка на шее туго затянута, а от тёмного взгляда не укрыться нигде. Невозможно выдержать все это. Нереально так жить. Зная, что один неверный шаг и Райли превратится в настоящего монстра, беспощадно наказывающего за каждую ошибку, не знающего ни жалости ни сожаления. Что его чувство собственничества, направленное на младшего брата, возведется в абсолют и станет навязчивой идеей.       Дилан думает, что однажды это непременно кончится убийством. Что наступит тот прекрасный момент, когда ему удастся довести Райли до точки невозврата. Эта больная, насквозь порочная зависимость, не основанная, кажется, ни на чем хоть отдаленно адекватном, похожа на вирус в крови. Заразу, вошедшую в невероятный симбиоз с организмом, и нуждающуюся в свежей дозе с завидной регулярностью, иначе начнётся ломка. Ломка, которая не лечится ноотропами, походами к психиатру и доверительными беседами с психологом…

***

      — Ты решил поиграть со мной, братишка? — вкрадчивый, глубокий голос дразнит отголосками зарождающегося в глубине широкой груди рычания.       По загривку табуном пробегают мурашки, а во рту моментально пересыхает. Не перегнул ли палку Дилан, намеренно избегая брата столько времени и не отвечая на звонки?       — Нет, что ты… — слишком неуверенно, не хватило самую малость, что бы прозвучало искренне и уберегло от резкого удара в плечо, отшвыривающего к стене.       — А мне кажется, что кто-то нагло лжет, причём прямо в глаза, — почти звериный оскал искажает правильные черты лица, обнажает ровные белые зубы, показывая немного удлинённые клыки. Интересная особенность, так удачно сочетающаяся со взрывным характером и соответствующим прозвищем.       — Я сказал честно, — вздернутый подбородок и твёрдый нагловатый взгляд младшенького провоцируют на насилие, буквально умоляют сделать больно. Но мужчина хорошо себя контролирует, сдерживает на самой грани, не давая себе сорваться полностью, оберегая охреневшего от вседозволенности мальчишку от увечий. Поэтому рука не летит новым ударом в челюсть, а ложится на горло, сдавливая и почти перекрывая кислород. Вторая же одним резким движением рвёт футболку, без лишних церемоний сдирая остатки ткани с тела так, словно это безвольная кукла, а не человек.       Страх липкой пленкой обволакивает тело, сжимает сердце, подтягивая его куда-то к кадыку, судорожным биением толкаясь в ладонь брата. В глазах начинает темнеть и только боль от пальцев, сдавивших сосок, возвращает в реальность задушенным стоном. На лице Райли расцветает ухмылка, когда его взгляд упирается в бугор на джинсах, яснее всяких слов объясняющий, что его младший братишка конченный мазохист.       — Ты знаешь, Дил, я всё думал, как ты поживаешь, как твои дела, не случилось ли чего… — вкрадчиво рычит мужчина, скользя взглядом по лицу, приближаясь вплотную и упираясь коленом между бёдер, намеренно надавливая на, ноющий в тисках узких джинс, член. Хватка на горле немного слабеет, позволяя глотнуть кислорода, а вторая рука продолжает терзать чувствительные комочки плоти на груди, то оттягивая пальцами твердые горошины, то сдавливая и потирая. — Но вот незадача — ты не отвечал на мои звонки и сообщения! — короткий угрожающий рык и резкий рывок за ремень джинс, перемещающий на жёсткую поверхность огромного дивана в стороне от металлической двери лофта.       — Я… немного потерялся во времени, братец… — Дилан шумно прерывисто дышит, пока сильные руки сдирают остатки одежды, попутно сминая и пощипыпая кожу на всех чувствительных участках — нижней линии рёбер, талии, бедрах. Какие-то остатки здравого смысла бессильно стучатся в черепную коробку, посылая сигнал тревоги, но тело подчиняется совершенно иным инстинктам и уже выгибается от каждого грубого прикосновения, дрожит от тёмного, опьяняющего желания, тугой спиралью закручивающегося внизу живота.       — Ну конечно, — тихое хмыканье за спиной и руки старшего брата резко ставят на колени, ладонь давит на поясницу, вынуждая по-блядски прогнуться, а на плече, рядом со стальной хваткой пальцев, расцветает яркий засос. Жесткие губы безжалостно впиваются в нежную бледную кожу, следуют влажной дорожкой по шее, оставляя цепочку багровых меток. Зубы прикусывают загривок, царапая клыками, вгрызаются будто до самых костей, пуская кровь, немедленно слизываемую влажным горячим языком.       Тяжёлое дыхание щекочет шею, затылок, спину, пока сильные руки уверенно сжимают бедра, сминают ягодицы, наверняка оставляя синяки. Дилан стонет. Слышит умоляющие нотки в своём голосе и ненавидит себя за это. За то, как теряется контроль, стоит лишь оказаться с братом в одном помещении. За то, что кайфует от каждого грубого прикосновения, от того, как влажные пальцы бесцеремонно и уверенно растягивают вход, толкаясь в узкую глубину, от того, что это делает старший брат.       … Раньше все было совсем иначе.       Нежно. Осторожно. Неторопливо. Вдумчиво.       Каждый сантиметр кожи Райли покрывал горячими поцелуями, а не жадными укусами. Ласкал подушечками пальцев, оглаживая каждое чувствительное местечко, а не сминал до багровых кровоподтеков. Касался осторожно, бережно, ласково. Каждый раз — как в первый. Брат чередовал ласки с уместной грубостью, растягивал удовольствие и готов был бесконечно трогать, гладить, целовать… любить. Именно это и пугало до колик. То ощущение бесконечной любви, проникающей под кожу, сдирающей плоть с костей своей искренностью и глубиной, прорастающей в каждой клетке тела. Дилан не мог этого допустить. Просто обязан был пресечь. Потому что подобное недопустимо даже в мыслях, не то, что в реальности. Никогда в жизни он бы не согласился на такое — эмоции не должны главенствовать, не должны делать зависимым от другого человека. Само слово «любовь» — табу. Романтизированный бред, продающийся и покупающийся на экране телевизора и на книжных полках с любовными романами для девчонок. Самое ужасное, что только может случиться с человеком.       А его брат все повторял одно и то же, как заведённый, не слушая аргументов разума. И Дилан понял — это слишком для него. Не такая дистанция должна быть с Райли. Чёрт возьми, она должна быть хоть какой-то, а не отсутствовать вовсе!       Слишком близко. Слишком хорошо. Слишком одуряюще. Слишком неправильно. Слишком искренне.       Дилан ощущает себя ебливой течной сукой, подставляющейся сильному кобелю. Задница горит от неласковой грубоватой растяжки, яйца поджимаются, а колени дрожат так, что ещё немного и он распластается на жестких подушках дивана.       — Так зачем ты пришёл, м? Повтори, я не услышал. — Жёсткий, холодный тон бьёт не хуже плети, вынуждая сильнее свести лопатки и облизнуть сухие губы. Шаги за спиной, сбоку. Уверенные, неумолимые, гулкие в огромном пространстве лофта. Цепкие пальцы обхватывают подбородок и приподнимают голову. Медово-карие глаза встречаются с ледяными голубыми. По позвоночнику пробегает табун мурашек, а в низу живота скручивает очередной болезненно-сладкой судорогой.       — Чтобы ты меня трахнул, братец… — сухой хрип мало похож на привычно-дерзкий самодовольный тон. — Что бы выебал как последнюю шлюху.       — Хороший мальчик, — издевательское одобрение и вальяжное похлопывание по щеке, новой волной отзываются в паху, закачивая кровь в, и без того, ноющий от желания член. Чужие пальцы трогают губы, давят, проникают между ними, касаются кончика языка, что бы немедленно оказаться тщательно вылизанными.       Дилан обхватывает губами шершавые подушечки, мягко прикусывает, ласкает языком, как самую вкусную на свете конфету, ловя извращенный кайф, вздрагивая, когда влажными прикосновениями они двигаются по шее сзади, прослеживают каждый позвонок, скользят между ягодиц, доходя до приоткрытого, влажного от смазки, отвестия.       Резкий шлепок опускается на бедро и почти сразу же следует ещё один — уже по ягодицам. А потом ещё. И ещё. В местах ударов кожа горит, щиплет, посылая сладкую, выкручивающую судорогу удовольствия. Дилан вскидывается на каждом шлепке, подставляется под удары как настоящая шлюха, кусает кулак и стонет, стонет, стонет. Это какая-то дичь. Полная и бесповоротная.       Сзади слышится характерный звук расстёгивающегося ремня, шорох одежды и глухой стук тяжёлой пряжки по толстому ковру. Дилана тянет обернуться, увидеть как брат по-хозяйски сминает краснеющие ягодицы, разводит в стороны, натягивая чувствительную кожу и смотрит на самое сокровенное с довольной хищной улыбкой. Безумно хочется встретиться с его, наверняка абсолютно диким сейчас, взглядом, когда будто зелёные звериные огоньки пляшут в мутных от желания глазах, пока из груди рвётся угрожающее рычание. Но это будет слишком.       Слишком интимно, не смотря на всё происходящее. Слишком опасно, потому что в этих сине-зеленых глазах, меняющих цвет от льдисто-голубого до пронзительной зелёного, можно потерять душу и уже никогда не вернуть. Слишком… доверительно?.. Нет. Нельзя оборачиваться. И Дилан опускает голову, прогибаясь в лопатках, сильнее упираясь локтями и коленями, глубоко медленно дыша, готовясь…       …к этому невозможно подготовиться, как ни старайся. Дразнящее прикосновение крупной горячей головки ко входу перебивает вздох. Райли держит за бедро мёртвой хваткой, намеренно не торопится — давит, потирается, коротко толкается, не проникая, заставляя прокусывать губы до крови, а мышцы подрагивать и судорожно пульсировать, раскрываясь навстречу. Дилан глухо умоляюще стонет, упираясь лбом в обивку дивана, пытается двинуться навстречу, но ему не дают. Если Дилан мазохист, то его старший брат — прирожденный садист. Просто потрясающе.       Резкий сильный толчок и Дилан давится криком, ощущая как тугие стенки прохода раздаются, натягиваются до предела, распираемые обжигающей плотью, пульсируют болью, плотно обхватывая толстый ровный член брата. Райли не даёт привыкнуть, сразу же начиная двигаться, проникая всё глубже, пока его бёдра не прижимаются вплотную к ягодицам.       По щекам текут слёзы, а из искусанной губы непрерывно сочится кровь. Задница горит огнём от каждого мощного, резкого толчка, кажется, что тугие мышцы выворачиваются следом за каждым движением и вминаются обратно, до самого желудка. Но это только начало. Очень быстро боль притупляется, отдаваясь лишь тянущей пульсаций в пояснице, идеально сочетающейся с дурманящим кайфом, волнами разбегающемся по всему телу.       Жёсткая ладонь давит на поясницу, пока вторая рука зарывается в короткие пряди на затылке, сжимает волосы и тянет назад, вынуждая прогнуться до невозможности, до хруста в позвоночнике. И тогда Райли проникает и вовсе в какие-то неизведанные глубины, от чего новая волна дрожи пробегает по телу, сводит судорогой мышцы, опускается горячим комом в низ живота, давит на, и без того, болезненный узел возбуждения.       Резкий размашистый толчок до влажного шлепка и смена угла — головка бьётся со всей силы в простату и Дилана прошибает. Из оцарапанного криками горла рвутся только сухие хрипы, невнятный скулеж и всхлипы. Извернувшись, он пытается дотянуться до изнывающего члена, но Райли не даёт. Старший брат перехватывает руку, а потом и вторую, лишая опоры, до синяков сжимая запястья сзади на пояснице, вдавливая грудью в жёсткий твёрдый диван.       — Не так быстро, детка, — короткий хриплый смешок и темп сменяется на более грубый и жёсткий,       От обиды хочется плакать, но сил уже нет. Перед глазами пляшут белые вспышки, а грудная клетка рвётся, не в силах сделать нормальный вдох. Колени разъезжаются, а спина болит от напряжения, пока где-то, в иной реальности, Дилан уже успел умереть, возродиться и снова дойти до самой грани. Брат срывается на рваные, быстрые движения, размашисто вбиваясь до основания и выходя до головки, а иногда и полностью, заново врываясь в растянутый вход. Волна крупной дрожи пробивает тело, выворачивает на изнанку, сдавливая всё внутри, лопаясь фейерверками перед глазами, когда тугой узел наконец-то взрывается и Дилан кончает с протяжным стоном, конвульсивно сжимая мышцами обжигающий член брата. Райли догоняет сразу же, вгоняя себя до основания и заполняя горячим семенем, помечая не только снаружи, но и изнутри. Всё, что может младшенький — это только едва слышно застонать, обмякая без сил на, пропитавшемся потом и кровью, диване. Он загнанно дышит, не в силах разлепить опухшие глаза и только по этому частому, прерывистому дыханию и можно понять, что он ещё жив.       Сильные руки поднимают и уносят в постель, обтирают мокрым полотенцем и накрывают одеялом. По лофту тянется сигаретный дым и запах рома. Брат молча курит в кухонной зоне, невидяще глядя в окно и отпивая прямо из горла. Он не повернет голову, когда через полчаса Дилан соберёт себя с низкой кровати и бросив тихое: «Пока», почти бегом покинет лофт. Он не будет звонить несколько дней, а может недель. Как и Дилан. До следующего раза. Потому что им обоим нужен повод.       Дилан никогда не говорит, что скучает. Дилан никогда не говорит, что любит.       Дилан кривится от нежных и ласковых касаний. Дилан каждый раз умело и намеренно доводит брата до бешенства, что бы получить свою порцию жести. Дилан отрицает, что не сможет обойтись без этого.       Дилан продолжает приходить в этот лофт на окраине города раз за разом, убеждая себя, что это последний.