Масляные мазки

      Розария скалится и угрожает пластиковым ножом. Картонная корона на ее голове съезжает набок.       — Зарежу, — цедит она.       Кэйа смеется, топит картошку в мороженом и отправляет ее в рот. Розария сама была не против гастрономических извращений. В приюте особо выбирать не приходилось. Она научилась обходиться коркой хлеба, присыпанной украденным из класса мелом. Сухо и невкусно.       — Запала… — драздняще тянет он. Кэйа весело смотрит на нее своим единственным глазом. Таким мутным, словно в него покрошили омытое морем битое стекло.       — Интересно, на кого? — нож в ладони совершает пируэт.       На кончике чужого орлиного носа блестел сырный соус, но сестра молчала. Кейя тоже должен был молчать, но его длинный язык не переставал нести чушь.       — На… — он широко улыбается, — Принца! Мелового Принца! Не зря ты в приюте, сестричка, грызла мел, — Розария хмыкает.       Размазанная после вчерашней попойки тушь, рубашка, застегнутая на четыре пуговицы из восьми, драные чулки. Если Розария и появлялась в учреждении, к которому питала лишь стойкое равнодушие, то только в неприглядном виде. Все конспекты записывались в толстую тетрадь, большая часть которой состояла не из самых конспектов, а из личных наблюдений. Кэйа называл ее «Учением жизни».       Точные заметки, без каких-либо прикрас. Он частенько листал эту тетрадь, закинув ногу на ногу на какой-нибудь условной философии и тихо посмеивался. Философия Розарии была до предела проста. Ты их. Или они тебя. Она не делила мир на добро и зло, но при этом ясно понимала, что является далеко не святошей.       Альбедо тоже был далеко не святошей.       — «Раздражает». Кто тебя так раздражает, сестричка? Это уже, наверное, десятое «раздражает» за неделю…       — Принц, — сплевывает прозвище Розария, лежа между чужих ног.       Кэйа взъерошивает грязно-бордовые волосы, на что сестричка хмурится, шарит в толстовке и достает новую упаковку «Мальборо». Зажимает сигарету в зубах, прокусывает кнопку и требовательным мычанием требует «огонька». Кэйа, ухмыляясь, откладывает тетрадь и подносит зажигалку.       — Принц значит.       Маленькое личико, фарфоровая кожа и огромные преглупые ничего невыражающие глаза. В перерывах между парами он со скучающим видом рисовал на полях тетради академический рисунок. Если и говорит, то только по делу. А по делу Альбедо может говорить бесконечно много. Эта стерильность выводила из себя. Ветхозаветный ангел. Марлевая повязка, впитавшая в себя едкий запах больничного спирта, но все еще остающееся идеально чистой.       Альбедо решительно не нравился Розарии.       — Ты с ним даже не заговаривала.       — Мне не нужно с ним заговаривать, чтобы понять, что с ним что-то нечисто, — она выпускает дым, пыльным облаком вьющийся к желтой лампочке.       — Помню, как в день нашего знакомства ты накинулась на меня с вилкой… До сих пор гадаю, как ты ее вынесла из столовой, ни разу там не появившись.       — Людям свойственно ошибаться.       — Знаешь, ему как раз нужна натура… Могу устроить вам свидание. И если оно пройдет успешно, можешь отплатить мне ей же… Ай! — Розария тушит сигарету об чужие джинсы. — Новые вообще-то!       Стоя перед пустой аудиторией, которая сейчас не совсем пуста, она понимала, что эта затея до крайности глупа. Заброшенное помещение, облюбованное единственным художником на весь университет. Если ты, Альбедо, такой гений во всех сферах человеческой деятельности, то какого черта ты забыл в этой шараге? Как лебедь посреди болота.       Розария открывает двери и быстрым шагом направляется к одиноко стоящему стулу. Боковым зрением она замечает не слишком рослую, утонченную фигуру. Альбедо смотрел на нее в ответ, если, конечно, это можно назвать зрительным контактом. Взгляд был наполненным, изучающим. Словно к нему пожаловала гипсовая голова Давида, с которой нужно сделать набросок.       — Тебе нужна была натура, — Розария откидывается на спинку стула и его железные ножки, покрытые пятым слоем черной краски, слегка отрываются от пола.       — Не ожидал увидеть именно тебя, — Альбедо сразу решает перейти на ты, понимая, что правила здесь устанавливает не он.       — У него дела. Кого рисовать — без разницы.       Альбедо подходит к мольберту. Его волосы собраны в хвост. Поверх блузы заляпанный краской фартук, словно доказательство того, что даже он может допускать некоторые просчеты. Розария продолжает покачиваться на стуле.       — У тебя интересные черты лица.       Глаза на выкат, впалые щеки, длинный нос и тонкие губы. Она была далека от конвенциальной красоты. Подобные женские образы не являются во снах и не служат музами для творцов.       — А ты охотник за женскими сердцами? Этакий Дон Хуан?       — Дон Жуан. И нет. Меня не интересуют       половые сношения со всеми подряд, если тебе интересно, — отвечает он, как ни в чем не бывало.       — Приму к сведению, — хмыкает она. Альбедо не замечает сарказма или делает вид, что не замечает. Принимается малевать что-то на холсте. — Хранишь девственность для кого-то особенного? Как романтично.       Альбедо пишет аккуратно, стараясь не упустить ни одну деталь. Розария — шипастая роза. Скрытая и мнительная. На полотне проявляется угловатый овал лица и злой прищур винных глаз.       — С чего ты решила, что я девственник? — равнодушно интересуется он, облизывая бордовой кончик кисточки. — Никогда не пробовала масляные краски на вкус?       — Краски… Краски пробовать не доводилось.       — Я слышал, ты любительница погрызть мел.       — Интересно, кто мог тебе об этом поведать, а? Меловой Принц?       Альбедо впервые проявляет эмоции. На его лице появляется что-то вроде кривой, но искренней улыбки. Действительно кукла, думает она про себя. Он подходит к ней почти вплотную и протягивает кисточку. Розария смотрит на нее несколько мгновений, а затем притягивает Альбедо за ворот рубашки.       Она кусает его, измазанные краской, с привкусом ацетона, губы. Поцелуем это назвать сложно, но Альбедо не возражает, покорно подставляет лицо когтистыми ладоням. Волосы Альбедо мягкие и рассыпчатые, как она и представляла. Не то чтобы Розария мечтала зарыться в его волосы. Или о том, чтобы украсть его первый поцелуй. Просто очередной порыв, которому она не смогла воспротивиться.       Опять допустила ошибку.       — Смазливые мальчики не по моей части… — Розария протыкает бургер ножом.