Cold hands of dawn

      Чёрные глаза надолго задерживаются на парне. Заметить её рядом трудно. Девушка слишком любительница тёмных вещей, что неудивительно. Фанатка тяжёлой музыки, ужастиков и крепчайшего кофе, от глотка которого скулы сводит и на лицо выпрыгивает самая добродушная улыбка, что лучше человек будет пить чай или нечто разбавленное, а не домогаться чужого напитка.       Ручка в очередной раз отправляется в кучерявые волосы, там давно потерялся колпачок от неё, но Мидории на это совершенно без разницы. Он сидит, сильно согнувшись, и из подсветки только неяркий фонарик с телефона. Бормочет на своём полуботанском варианты вариантов. Их тьма, но все недостаточно хороши. И плевать, что обсуждения ещё не было. Действовать необходимо сейчас же, а не ждать эти месяцы, пока Томура адаптируется к причудам Все-за-Одного. Если… если адаптируется. — Тебя украли не для того, чтобы ты решал все проблемы.       Джиро садится по другую сторону стола, голова её склоняется на бок, а ушные мочки едва заметно приподнимаются от разглядывания парня в его окружающей среде, все ингредиенты на месте, а кухня достаточно пропахла крепким напитком. Мидория одаривает её коротким мазком зелёных, но во мраке /ещё ночи/ абсолютно чёрных, глаз и возвращается к своей испещрённой записями тетради. Даже не дёрнулся, хоть и знал, что сидел один. Больше не пугается такого… И это не мило и не радостно. Просто осознаёшь, в какой пиздец вляпался и не найдёшь выхода. — Я знаю. Знаю, но…       Что скрывается за Изуковским «но» Джиро не знает. Но ощущает давящую атмосферу рядом. С её лёгкой руки на кухне становится уютнее от слащавого /не такого напитка, что привыкла пить девушка/ запаха, и Изуку заметно опускает напряжённые плечи. Он смотрит на время, протирает глаза от подобия сна в них и протягивает ей свои заметки, в которые удивлённые от такой неожиданности глаза впериваются с изумлением. Почерк несмотря ни на что, а это полумрак, усталость и нервозность, ровный и аккуратный. Кьёка подмечает с какой кропотливостью он это писал, а дальше в страницах начинается хаос. Полузачёркнутая страница, неаккуратно вырванный кусок… Кацу как-то рассказал, какой Изуку любитель заметок и что свои блокноты бережно хранил. И продолжает это делать… но. Это один из коллекции. Четырнадцатый блокнот, а тот старый, за который было много сказано на спортивном фестивале, давно покоится в столе рядом с предыдущими. Куча клякс, схемы, не совсем понятные для неё, и одни из самых важных решений. Кто должен сражаться. Кому быть в поддержке. И те, кого Мидория не может ставить на поле боя, прекрасно зная, что внутреннее состояние не позволит им продержаться там и не подохнуть… — Что думаешь, Наушница?       «Наушница»? Взгляд возвращается к нему быстрее, чем осознание, что сказал парень. Он так и не может называть их по именам, отдавая предпочтение геройским прозвищам. И даже Кацуки уже не «Каччан», полноценно стал Динамитом, как и Очако — «Уравити». И это оказывает ещё большее давление. Мидория не собирается менять своё отношение к ним, готовит к тому, что по имени их звать в сражении никто не будет… Обида остаётся на кончике языка. — Думаю, что не понимаю твой почерк…       Джиро подсаживается рядом с ним, по правую руку, чтобы слабый свет падал на его записи, и проводит пальцами по написанному. — Я ничего из этого не понимаю…       Она слишком непривыкла к такому. Не хочет Кьёка таким образом взрослеть и видеть то, как кто-то собирается «жертвовать» собой. Мидория разглядывает слова под её пальцами с полуоблупившимся чёрным лаком на ногтях, слова о её способностях/навыках, и накрывает своей ладонью девичью руку.       На кухне общежития становится заметно душно, хоть девушка и слабо дёрнулась от прикосновения холодной руки сокурсника. Открытые участки кожи покрываются гусиной кожей и… Джиро путается в собственных выводах. — Если бы здесь были ноты, стихи или… или что-то близкое к музыке, я… — мочки ушей её краснеют. Не только от того, что Мидория смотрит с пониманием, но и от запинки в словах. Хотя девушка не так часто делала это, что сейчас, только с ним наедине, стыдно становится. — Я смогла бы понять и помочь…       Слабый, едва различимый в темноте, кивок она замечает запоздало. Он возвращается к заметкам и снова что-то пытается составить из уже готовых схем. Часы на стене медленно и тихо отбивают четыре утра. Прислониться к его нездоровому плечу и наблюдать за появляющимся аккуратным текстом — не всё, что сейчас может Кьёка. Минутная слабость превращается в проблему. Изуку удивлённо шипит от боли в районе шрама, от чужих острых зубов, что дёргается от непривычного ощущения. Отпустить прокушенный участок, чтобы следом впиться совсем рядом, пересекая следы от укусов. По искалеченной целым списком травм коже тёплые капельки только причиняют дополнительную боль. Пальцы его, сухие и слегка кривые от переломов, осторожно забираются в гладкие волосы, успокаивающе поглаживая.       Зачинался рассвет. Они молчали.