1C62.3

      Арсений, вообще-то, ещё пару лет назад собирался бросать это всё. Работу, науку — чтоб её черт побрал, — большой город.       Но вот он сидит в библиотеке за длинным столом, просматривая одну статью за другой, и слышит откуда-то сбоку шуршание бумаги, где его коллега занимается тем же самым. Уже поздний вечер, за окном разбушевалась метель, и они тут одни. А ещё — разрывающая тишину трель телефона.       — Я не горю желанием разговаривать с этим всеобожаемым товарищем, — признаётся из-за ближайшего к Арсению стеллажа с новейшими научными журналами Антон. — Не сделаете одолжение? — он выглядывает из-за полок и едва не умоляюще смотрит.       Ну и как тут откажешь?       — Здравствуйте, Пётр Иванович, — едва взяв трубку, отзывается Арсений. — Пока что не собираемся. Да, закроем. Хорошо, ключ всё там же. Поняли. Вам того же.       Разговор длился не дольше секунд двадцати, но Антон успел набрать новую стопку журналов и вернуться к столу.       — Как всегда?       — Как всегда, — вторит Арсений и, ухмыльнувшись, закрывает очередной журнал.       — Может, стоит поискать что-нибудь в городском архиве?       Арсений совсем откладывает бумаги в сторону и, задумавшись, отпивает из кружки уже давно остывший кофе. Идея сама по себе неплоха: в городском архиве явно, предъявив удостоверение члена-корреспондента Академии наук, можно было выпросить и ночь наедине с документами, а также какого-нибудь архивиста в придачу, способного при необходимости выдать им не только нужные дела, но и помочь с поисками нужной информации в целом — но было просто лень. В кои-то веки они остались в университетской библиотеке, вдвоём, с возможностью наливать сколько угодно кипятка в кружки и тесниться к обогревателям сколько захочется. И пусть крупицы информации собирать приходится из старых газет, а сравнивать — со статьями из вполне себе опережающих время научных журналов, большинство которых, возможно, попало в страну не совсем законными путями и печаталось на английском.       — В таком случае… вы сами туда отправитесь? — приподняв одну бровь, интересуется Арсений.       Антон отвлекается от чтения, прикрыв какую-то местную медицинскую брошюру, и просто смотрит в глаза коллеге.       Они знакомы достаточно давно, но его всегда поражали — и продолжают поражать — эти чистые и яркие голубые глаза. Антон нечасто вообще смотрит на собеседника, обычно лишь изредка бросает короткие взгляды, после которых в памяти едва остаются черты лица, способные ассоциироваться с именем, но, когда они впервые столкнулись с Арсением, он подумал, что таких красивых глаз не было ни у кого. Настолько красивых, что Антон соизволил запомнить лицо полностью.       — Я же шучу. Ни за что не променяю время в родных стенах, с ворчливым охранником в придачу, на холодные прогулки в центр города в обитель местных исторических знаний, — признался он вместо простого и короткого ответа на вопрос. — Вы, Арсений Сергеевич, как никто другой должны знать, что меня от одной мысли о таком должно коробить.       И ни капли сарказма. Только правда, чистейшая, кристальная правда, какой они и привыкли разговаривать.       — Я подозревал, что вы не самый ярый поклонник истории, конечно, — улыбается Арсений, — но не думал, что аж до дрожи?       Антон с ухмылкой в ответ пожимает плечами и утыкается носом в свою кружку с травяным чаем, где намешаны мелисса, листья чёрной смородины и чабрец.       — Кажется, я совсем отвлёкся, — через несколько десятков минут, отрываясь от зарубежного физико-математического журнала, удручённо замечает Антон. — Что мы ищем?       — Кажется, нам уже пора открывать поиски дороги домой. Не думаете, Антон Андреевич?       Антон понимает, что он уже в принципе не думает ни о чём — несколько едва ли не бессонных ночей, проведённых то в лаборантской, то дома за проверкой студенческих работ, то в библиотеке, дают о себе знать: неимоверно сильно хочется есть, а потом, если и не спать, то хотя бы лежать и ничего не делать. Никакого чтения, никаких студентов, никакой науки.       — Только если через пару часов. Нас интересует только саркома Капоши?       — Вас — да.       — А вас? Я что-то упустил? — отзывается Антон, непонимающе уставившись на Арсения.       — Что вы, полно. Я просто решил расширить задачу себе, а вам оставить её прежней.       Но саркомы Капоши, как бы он её ни искал, Антону нигде в записях обнаружить не удалось. Единственный случай этого заболевания, как снег летом, обрушился на него задолго до того, как он познакомился с Арсением. И сейчас уже, оставив все агонии миру живых, покоится в гробу на местном кладбище. Когда свет отключают, Арсений недовольно смотрит на наручные часы и, достаточно громко выдохнув, отчаянно произносит:       — Наш гений локуса¹ снова позабыл о нас с вами, коллега. Предлагаю считать это знамением и всё-таки отправиться по домам.       — Вы что же, устали?       — За вас беспокоюсь, Антон Андреевич? Ещё одна бессонная ночь — и вы станете олицетворением Азовки².       Антон пару секунд обдумывает сказанное, а потом грустно улыбается.       Азовка между ними возникла ещё в первую встречу. Тогда Антон, узнав, что Леонара, на тот момент Антонова единственная близкая знакомая, которая успевала вписываться в его распорядок дня, несмотря ни на свою загруженность на работе, ни на постоянные пропадания Шастуна в стенах альма-матер, по приезде из США, где она находилась в рабочей командировке, попала в больницу с саркоматозом, не находил себе места. Врачам окружной больницы о существовании саркомы Капоши было известно отрывками — разве что причиной был иммунодефицит, клиническая картина говорила о поздних стадиях развития заболевания и прогнозы были далеко не радостными. Леонаре становилось хуже и хуже, и в какой-то из дней, когда Антон оказался рядом с больницей и решил её навестить, она призналась, что давно уже замечала за собой различные странности, касающиеся здоровья. Её мать погибла, когда ей едва исполнилось 10 лет, и она вторила, будто пытаясь убедить сама себя:       — Мы и взаправду мать с дочерью: я совсем такая, как она, стала.       Леонара была рядом с ним всю его сознательную и не очень жизнь: они жили в одном дворе, пошли в одну школу, имея разницу в возрасте всего в два года, учились в одном университете, только она — в медицинском институте, а он — на физико-математическом факультете. Прошли вместе воду, огонь и трубы: смерть её матери, его бабушки, первые разбитые сердца, получение первого высшего образования, совершенно волнительные, но ошеломительные защиты кандидатских. Антон почти стал свидетелем на её свадьбе, а Леонара почти свела его со своей лучшей подругой. Она ещё застала момент, когда он стал членом Академии наук, а Антон успел увидеть, как Леонара получила предложение об устройстве на работу в Областной департамент здравоохранения, причём не на последнюю должность в иерархии. Но сбыться — не сбылось, не успело. Время утекло.       Когда не ставший мужем жених девушки сообщил о её смерти, Антон был сам не свой. Было трудно потерять близкого и дорого человека, осознавая, что ты ничем не мог помочь, но ещё труднее оказалось научиться жить без Леонары под боком. У Антона не осталось друзей: он был поглощён работой и наукой, мог днями и ночами засиживаться в исследовательских лабораториях, но только тогда понял, что, даже в такие моменты его жизни, когда сутками не выходил на белый свет, Леонара оказывалась рядом, незримой нитью проходя через все события вместе с ним. Он всегда твёрдо знал: случится катастрофа — она выслушает и они вместе решат проблему.       Но однажды решать проблемы пришлось в одиночку.       Когда прошли похороны и остались лишь воспоминания, у Антона закончился двухнедельный отпуск перед началом учебного года и он, стараясь справиться с утратой не совсем правильным способом — погружением в работу с двойным усердием, продолжил вести занятия у студентов. На обеденном перерыве, взяв вместо полноценного приёма пищи лишь горячий сладкий чай с лимоном, на выходе из столовой, снова погрузившись в себя, как и в любую другую свободную минуту, чуть не снёс преподавателя с другого факультета. Мужчина остался стоять, а вот его кофе, наверняка горячий, теперь покоился на едва вывернутых в адекватное состояние лацканах халата. Антона тут же прошибло: даже если он обитает исключительно у себя в голове, жизнь вокруг продолжает идти, а остальные люди — жить.       — Извините, пожалуйста, — сразу отозвался он, посмотрев на преподавателя, словно студент-хулиган. — Я… могу как-то помочь с тем, что натворил? — и ни капли уверенности в голосе.       Мужчина, до этого любовавшийся обновлённым дизайном своей рабочей униформы, молчаливо поднял глаза, но говорить не начал.       Студенты и коллеги сновали туда-сюда, с каждой секундой ускоряясь, отхватывая последние свободные минуты перед продолжением учебного дня. Антон впервые прислушался к этому равномерному и вполне себе организованному балагану и удивился, что не убил тут случайно никого раньше. Такое невероятно подходящее место для непреднамеренных убийств — и ни одного происшествия.       — Только если вы имеете в виду своё лицо.       — Что?       — Что?       Кажется, звонок на пару был уже на подходе, а они так и не разобрались.       — Что с моим лицом не так?       Арсений, резким и чётким движением немного повернув Антона вбок, чтобы спасти того от своей участи — горячего кофе в руках низенькой студентки, не отпуская плечо, отвёл его чуть подальше от дверей. Они остановились у высокого подоконника, и Арсению будто было бы совершенно безразлично на испорченный медицинский халат.       В каких-то таких вот мелочах он был живой копией уже умершей Леонары: идеально чистый и выглаженный халат, синдром воротников, запах спирта и красителей для биоматериалов, небрежно бросаемые слова, будто пытался убедить других, что сам по себе он ничего и не значит, а то, что он говорит, — пустой звук. Но Леонара больше совсем ничего не скажет, совсем-совсем.       — Что ж вы так смотрите, будто призрака или другого монстра какого увидели? Из нас двоих на Азовку больше походите вы, — мужчина решил наконец-таки снять халат.       — Что за Азовка? — впервые, разговаривая с кем-то совершенно посторонним, Антон не боялся показаться глупым.       Ну, не знает он её, эту Азовку, — и что?       — Это фольклор.       — Ясно. Азовка, значит, — Антон прошелся руками по лицу, стараясь избавиться от наваждения. — Я — Шастун Антон Андреевич. Вы у нас кем будете?       — Конкретно у вас — навряд ли кем-то, — заметил мужчина, — а в общем и целом — Арсений Сергеевич.       Антон понял, что уже от кого-то слышал это имя, но голова всё была пустой. Забавно — он даже фамилии своей не сказал.       — Чем чёрт не шутит: захотите что-то ещё узнать — прогуляйтесь до второго корпуса. Прогулка на свежем воздухе вам точно не повредит.       — Это спасёт моё лицо? — Антон, немного кивая головой, рассудил, что мысль, наверное, здравая.       — Разве что освежит цвет.       — Что ещё посоветуете?       — Смотреть по сторонам и высыпаться, — напомнил Арсений о давешнем событии, после которого его когда-то исключительно белый халат теперь покоился на сгибе локтя.       — Я предложил помощь. Это вы начали говорить про моё лицо.       Арсений пожал плечами и, допив последние глотки кофе, учтиво кивнув головой, исчез в редеющей толпе выходивших из столовой. Его сложенный халат вскоре мелькнул на выходе, а Антон, развернувшись в сторону нужной аудитории, пытался перебить мысли об Арсеньевых глазах попытками вспомнить, где всё-таки раньше слышал его имя.       С этого момента он, конечно, немного оживился. Никакая утрата не пройдёт бесследно, после пережитого всегда закономерно наступит этап полного опустошения и апатии, а возвращение к привычной жизни станет лишь вопросом времени: кто-то осмелится спросить и отжить вымеренный отрезок, подчиняясь гравитации, толкающей вниз, на все двести процентов из ста, а кто-то всю жизнь, пытаясь вскарабкаться, будет молчать и только падать всё ниже и ниже. Антон просто понял, что всю жизнь вот так вот падать — это не про него. Ругаться со студентами, слушать последние новости науки и культуры с непередаваемым интересом, случайно обливать своих коллег кофе — вот, что по-настоящему про него. Забытый включённым свет, остывшая пять раз подряд кружка чая, тысячи перенесённых на ногах простуд и просто мелких недомоганий, постоянно витающий вокруг запах типографской печати, сухие и растрескавшиеся от постоянной работы с бумагой пальцы, бессонные ночи, встреченные вместе с непосредственными коллегами по цеху в исследовательской лаборатории рассветы, отданные в библиотечный фонд последние деньги. Работа, которой он когда-то горел. Стремление познавать. Настоящая жизнь, которая не заканчивается, пока ты не умрёшь сам. В этом и смысл смерти других людей: тому, кто остался, нужно её пережить.       Антон бы поспорил, что в смерти или жизни есть смысл, конечно. Но не стал бы спорить, скажи кто ему, что Арсению ещё нет тридцати.       — Сколько-сколько? — он, шепча сам себе под нос, любовался на достаточно старую фотографию Попова, под которой на информационной доске кафедры красовались его дата рождения, звание и должность и преподаваемые дисциплины.       В один день Антон после пар без раздумий воспользовался предложением Арсения посетить улицу в процессе недолгой прогулки до второго корпуса, который находился сзади от главного и дорога до которого едва ли занимала и пять минут. Он не понимал, за какой конкретно информацией идёт, потому что, прочитав эту достаточно информативную для студентов карточку, так и не смог вспомнить, где слышал его имя. Возможно, Леонара что-то говорила — они всё же почти из одной сферы: девушка занималась медициной, а, судя по теме его докторской, Арсений был из области микробиологии и исследовал оппортунистические инфекции³.       — Вы думаете, что с моим лицом тоже что-то не так? — поинтересовался Арсений.       Он подошёл тихо, и Антон мысленно поблагодарил себя за отказ от мысли взять с собой на прогулку чай в стаканчике. Иначе белый халат Арсения оказался бы испорченным во второй раз.       — С чего такие мысли? — придя в себя, немного охрипшим от испуга голосом сказал Антон.       — А с чего тогда такие долгие и подозрительные взгляды на мою фотографию?       — Подозрительные, говорите?.. — он ещё раз кинул взгляд на фотографию. — Думаю, что видел кого-то, похожего на вас, в сводках милиции. Вот и подозреваю.       Арсений поджал губы, сам окинул быстрым взглядом чёрно-белое изображение и, улыбнувшись, совершенно бессовестно парировал:       — Что бы там ни было, это был я! Звоните в жандармерию.       — Вы шутите?       — А вы? — в ту же секунду спросил Попов.       Так и началось их общение: Антон отказался звонить правоохранительным органам, поверив на слово, что у Арсения есть неопровержимое алиби: он отстирывал халат; а тот в свою очередь дал ещё несколько советов по улучшению не только цвета лица с устрашающе бледного до вполне себе естественного чуть розоватого в области щёк, но и состояния и самочувствия в целом.       Они сталкивались в большинстве своём в столовой, потому что основную часть времени обитали в разных корпусах. Говорили ни о чём: погода, вкус еды, заканчивающийся кофе. Любимый чай. Нелюбимое время года. Отношение к искусству. Любимые писатели. Антон осознал, что даже Леонара ни разу не спрашивала у него про литературу, но Арсений — это совсем другое дело. Теперь.       Они говорили, коротая обеденные перерывы или организационные моменты совещаний, и говорить друг с другом не казалось непосильным трудом. Антон знал, что его ни за что не станут упрекать в разговорах про бесконечную работу и ошалевших перед надвигающимися праздниками студентов, но, если с остальными говорить было больше просто не о чём, с Арсением об этом говорить просто не хотелось. Он будто и так знал, и так чувствовал то же самое: восхищение, недовольство, усталость от упрёков; раздражение от упоминания трудоголизма в его компании исчезало, и, внимая разным историям из практики коллеги, Антон впервые задумался, что, упиваясь работой, он просто старается отвлечь себя от чего-то.       Но, даже если оно и было так, в мире существовал один человек, который, ничего не смысля в его области работы, подкинет сумасшедших и едва вообще возможных идей, полезных для медицины, но обязанных быть исследованными в первую очередь нанотехнологами — Антон о какой-нибудь управляемой доставке с помощью наночастиц нужных нуклеотидов в таргетные клетки для точечного изменения их генома и не подумал бы, — а потом посоветует чаще пить чай с ромашкой, если бессонница не уйдёт.       Арсений всегда готов был с интересом и вниманием выслушать даже отчаянные бессвязные завывания по поводу неудачных попыток вытребовать себе в исследовательскую лабораторию новый просвечивающий электронный микроскоп, но Антон, видя в его совершенно очаровательных светлых голубых глазах участие, ничего не мог с собой поделать и рассказывал про просыпанный утром сахар.       И неизменно получал просьбу заботиться о себе и совет, как это лучше сделать.       Антон понимал, что Арсений в каком-то смысле точно такой же, как он сам: постоянно не высыпался, едва успевал нормально поесть, вечно думал о решении возникающих по ходу исследований проблем, но отпускающий это всё и принимающий суету обычной жизни в моменты их встреч. У нормальных людей работа заканчивалась, когда они, возвращаясь домой, переступали порог квартиры; у них — едва они завидели в толпе суетящихся около столовой студентов друг друга.       Впервые услышали о нынешних исследованиях друг друга они только на внутриуниверситетской конференции, посвящённой памяти первого ректора. Участвовать предлагалось за идею, но в качестве благодарности каждый выступавший получил на руки брошюрку в количестве одного экземпляра с кратким тезисным содержанием всех представленных докладов. Будь это научный журнал — но ждать решения от ЦК по поводу конференции, которая проводится даже не каждый год, не стали, решив, что обойдутся брошюрами, — Антон смог бы прочесть полный вариант готовящейся к публикации статьи Арсения.       Но он не мог, ровно как и запомнить содержание его устного доклада; однако зудящие на подкорке знакомые слова, встреченные в обыденной жизни до этого не раз, не давали покоя, поэтому Шастун, будучи уже взрослым мужчиной, как именно настоящий мужчина просто пошёл и попросил Арсения пересказать смысл исследования ему лично.       И, на удивление, отказа не последовало — только предложение обсудить это ближе к выходным, раз Антона это так заинтересовало.       — Вы, Антон Андреевич, может, слышали последние новости медицины? ВОЗ⁴, конечно, тревогу не бьёт, а наш родимый Минздрав и вовсе молчит, но, кажется мне, что-то происходит, — он подсунул ему рукописный текст, аккуратными буквами выведенный на нескольких листах.       Мысль одна: почти что эпидемия пневмоцистных пневмоний и саркомы Капоши в США⁵ должна быть учтена и советскими медиками и учёными — чем быстрее разберутся, что конкретно и везде ли происходит, тем быстрее от этого можно будет избавиться.       — Вы и саркомой Капоши занимаетесь? — спросил тогда Антон.       — Вообще, нет. В мои лабораторные прерогативы входят немного другие инфекции, но по Капоши у нас — и это я имею в виду, кажется, советскую медицину в целом — совсем ничего нет. И хоть бы облбольница что присылала — ан нет, сами же ходим и выпрашиваем.       Антон, передав через кафедру обратно собранные по порядку листы, поджал губы и нахмурился. Кому как не ему знать, что облбольнице было что рассказывать — более того, было что передавать — про этот злосчастный саркоматоз.       — А не хотите заняться и отобрать у вдохновившихся вашим докладом врачей работу?       — А вы так уверены, что кто-то вдохновился? — Арсений улыбнулся, мягко и нежно, будто речь сейчас не шла о непонятной угрозе, вставшей перед людьми.       — Насчёт врачей не уверен, но вот я — точно, — в ответ усмехнулся Антон, думая, что все важные в этот момент люди для него сливаются в того, кто стоит с растрёпанными лацканами, но в идеально выглаженном халате перед ним, пряча бумаги в кафедру. А что там происходит с другими людьми, они выяснят чуть позже.       Уже нет смысла торопиться, потому что поблагодарить Леонара никого больше не сможет.       Поэтому, когда они, шастая в читальном зале, лишённом света, собирают вещи наощупь, Антон обещает однажды запомниться охраннику настолько, что тот просто побоится выключать свет, даже если библиотека точно полностью пуста. И Арсений уверяет, что верит каждому его слову, но в голосе, помимо поддержки, сквозит ухмылка, а на его лицо лезет противная коварная улыбочка — и Антон зеркалит, но улыбаясь по-тёплому и совсем беспомощно.       Они выходят вместе, прикрывая дверь в читальный зал, проходят мимо охранника, который, едва завидев их, чуть не попрощался с жизнью. Все бумаги, прочесть которые они не успели, покоятся в чемоданчиках, хотя правилами библиотеки выносить литературу из зала запрещалось — но там и ночи проводить запрещалось, если уж честно.       Когда холодный ветер коснулся щёк Антона, он плотнее закутывается в шарф и, здраво рассудив, что Арсений окоченеет добираться до своей квартиры пешком — а общественный транспорт в такое время уже не ходил, — бессовестно предлагает ему наведаться к себе в гости и остаться там до утра. Всё равно на работу им вставать одинаково.       — Исключительно из заботы о вашем здоровье, конечно же, — уточняет он. — Никакой работы.       — Если моё присутствие поможет вырвать вас из лап трудоголизма на жалкие пару часов, то, несомненно, я соглашусь, — снова улыбаясь, кивает Арсений. — Исключительно из заботы о вашем здоровье, коллега.       А ещё не помешает перед парами заглянуть в библиотеку и отложить выкраденные бумаги под присмотр библиотекарши. И, наверное, повиниться в том, что вообще утащили их вместе с собой.       Антон поднимается по лестнице тихо, чтобы никто из соседей не слышал, иначе с наступлением утра начнутся и пересуды о его занятиях посреди ночи. Арсений старается ступать так же, едва слышно, иначе Антона ждут пересуды про ночи с не совсем молодым мужчиной, которого он ведёт к себе в квартиру под утро. Они даже не говорят, Шастун лишь сигналит ему остановиться, когда они оказываются на нужном этаже. Пока открывает дверь, они стараются не дышать. Но, когда ключ выскальзывает сначала из замочной скважины, а потом — и из рук Антона, Арсений едва сдерживается, чтобы не разбудить весь подъезд своим смехом.       Отчего-то всё это кажется таким смешным, правда.       — Предлагаю для начала травяной чай, — говорит Арсений, когда они, отдышавшись и отсмеявшись, раздевшись и разувшись, заходят на кухню. — Если, конечно, вы ответственно относитесь к моим советам — или лучше сказать просьбам?       Антон, приподняв бровь, внимательно смотрит на Арсения. Забавно: в какой момент совершенно чужой человек стал так трепетно относиться к нему? Может, и не совсем чужой тогда.       — Чай с ромашкой.       — Прекрасно, — очаровательно улыбается Попов, и Антон мысленно радуется, что действительно когда-то послушал его и выпросил у матери, живущей за городом в деревне, сушёной ромашки.       Они пьют чай, медленно и лениво пролистывая самые перспективные газеты и журналы с брошюрами, но Антон знает, что тут они совсем ничего не найдут. Осознание не вгоняет в безысходность, а только подталкивает Антона к откровенным разговорам, поэтому он откладывает только что взятый из стопки журнал и, вздохнув, решает начать:       — Арсений Сергеевич, — тот сразу же поднимает голову и заинтересованно смотрит, — вы вообще когда-нибудь в наших краях слышали о случаях этой саркомы?..       Арсений, подсобравшись, откладывает и свои газеты в сторону, явно ощущая, что вопрос задан не просто так.       — Ваш вопрос звучит больше как утверждение, подразумевающее, что из нас двоих что-то слышали именно вы.       Антон, отодвигая кружку подальше, встаёт и отходит в коридор, исчезая в темноте буквально на секунду и возвращаясь с фоторамкой.       — Вы заинтересовались, когда мы только зашли, — он отдаёт ему в руки фотографию, позволяя рассмотреть. Совсем недавно он быстрее выпроводил Арсения из прихожей, даже не дав включить там свет. Торопился убежать, но всё равно налетел. — Это Леонара.       — Так вот почему вы так заинтересовались моим выступлением? — Арсений, склонив голову, продолжает рассматривать фото.       У Антона появляется ощущение, что Попов хотел сказать что-то другое, что за его словами скрывается что-то ещё, потому что смотрит он на фотографию как-то обречённо и грустно, будто знает, что Леонары уже нет в живых. Он не отпускает фото, только продолжает ловить каждую черту дуэта, изображённого на нём, размышляя о чём-то. Антон не решается говорить дальше, а потому замолкает и отпивает чай.       Кухню освещают только тусклая настольная лампа и уличный фонарь, так удачно попадающий светом прямо Антону в окно. За рамкой, которую Арсений держит почти на уровне глаз, скрывается его лицо, и Антон понимает, что уже не думает о той стопке кажущихся сейчас бесполезными бумаг, что покоится аккурат посередине деревянного стола, не чувствует и грусти и горя, сопровождавших его всё время от смерти подруги, ему просто хочется, чтобы остальная его жизнь прошла как-то вот так: пусть иногда и с неловким и давящим молчанием, но размеренно, без потрясений и с надёжными людьми за спиной. Потому что, наконец осознаёт он, устал. Так дико и сильно устал от всего, что мёрзнет не от колющего щёки мороза на улице, а изнутри.       Если так подумать, то вся его жизнь складывалась из постоянной работы над собой или над чем-то. Желание выслужиться перед собственными родителями, которые тогда смогли бы гордиться собственным сыном, вылилось в заучивание всего школьного материала, но не вслепую, а так, чтобы понять и уметь использовать в будущем. Его отец всегда питал слабость к физике, в особенности — к астрономии, но Антон его увлечения звёздами никогда не разделял, а подвести его и не выбрать физику царицей своей жизни он не мог, потому внутри области выбирал уже на своё усмотрение. В университете задача стала сложнее, началась научная деятельность — внутреннее желание выслужиться перед родителями переросло в желание выслужиться перед профессорами и коллегами. Жизнь как таковая отошла на второй план, остались только проблемы в написании статей и других научных исследований, неуклюжесть и постоянные конфликты на работе, но он стремился вперёд, несмотря ни на что: забывал иногда дышать, но так быстро написал и смог защитить докторскую, что стал чуть ли не самым молодым доктором физико-технических наук. Только теперь уже не мог остановиться: не плыл по течению, а нёсся на сверхсветовых скоростях вперёд, не всегда понимая, куда ведёт его эта дорога. Мать ему говорила, что, продолжи он вести такой в каком-то смысле паразитический смысл жизни, навсегда останется в одиночестве; они с отцом ради скрашивания его жизни бросать хозяйство не будут, а потому большой город покорять ему нужно будет одному. И он почти покорил, но не знал, как объяснить матери и отцу, что все его свершения и полное забытье в теперь уже ставшей неотъемлемой частью жизни работы были ради них. Для них. Чтобы они могли им гордиться, чтобы забыли, что в детстве он был мальчишкой с пустой головой, которому хотелось только играть во дворе и совсем не хотелось в школу, хотелось заводить друзей и драться с ними и совсем не хотелось потом просить прощения после глупых ссор, хотелось жить здесь и сейчас и совсем не хотелось слушать родителей.       А теперь, когда прошло столько лет и он стал совсем взрослым, когда по ощущениям вся жизнь осталась позади, когда родители только твердили о том, что ему нужно уволиться, устроиться на нормальную работу и завести жену, жить нормально хотелось меньше всего. Он разучился.       — Честно, я уже минут десять жду продолжения истории. Или его не последует?       Арсений смотрит на него, и они встречаются глазами. Антон кивает, допивая чай в один глоток, и думает, как бы аккуратно намекнуть Арсению, что, если они перестанут общаться, он загнётся, потому что других друзей найти будет уже не в силах, а в одиночестве он превращается в жалкую пародию на человека, не способную даже на малую долю эмпатии и чувств в целом.       Собравшись с силами и снова наполнив кружки чаем, Антон рассказывает Арсению всё: как долго они были знакомы с Леонарой, как она стала часто пропадать в командировках, как пыталась скрывать недомогание и как однажды, вернувшись из заграницы, попала в больницу и больше оттуда не вышла. Как он ходил к ней в палату, сидел там дольше, чем стоило бы, потому что было так много дел, а он впервые бежал от них, как они пытались не загнуться вместе с её женихом, но так и не стали общаться хотя бы как-то после её смерти, как уход Леонары изменил всю его жизнь, хотя он даже не подозревал, что она играла в ней такую важную роль. Рассказывает и то, что подслушал разговор врачей — оно само, случайно — о том, что за болезнь так быстро убивала его подругу. И как они продолжали говорить только общими фразами, будто боясь, что, назови они болезнь вслух, все уши перехватят и разнесут её по всему миру и человечество вымрет.       И как, прослушав выступление Арсения, Антон решил, что если и не выведет этих не совсем честных людей из больницы на чистую воду, то хоть попробует помочь другим, внесёт свою лепту в раскрытие причин и поймёт, почему его подруга умерла.       — Не верится мне, что всё это просто так, — заканчивает он. — Помню, она ещё перед защитой кандидатской резко пропала на несколько месяцев — я боялся, что до защиты ей не станет лучше, а потом, как по мановению волшебной палочки, выздоровела. И вот, декады не прошло, а её и… не стало.       Антон встаёт, забирает у Арсения уже пустую кружку и моет их, боковым зрением отмечая, что город за окном начинает оживать.       Они просидели так всю ночь, и глаза не сомкнув.       — Мне нужно подумать и систематизировать данные с теми крупицами, что я успел найти? — после минутного молчания, потерев глаза, тихо и задумчиво будто спрашивает Арсений. — Ощущение, что мы смотрим в угол, а вся картина разворачивается где-то в другой стороне. Предлагаю отнести бумаги в библиотеку — вероятно, всё самое важное и относящееся к делу мы с вами, Антон, уже отыскали — и не поднимать эту тему хотя бы до завтра. Нам нужен выходной, не думаете?       Непривычно слышать обращение только по имени, но Шастун, улыбнувшись, кивает и смотрит на часы. Если одеться потеплее и даже прихватить перчатки, можно выходить в сторону университета прямо сейчас, растягивая прогулку всеми возможными способами — зато хотя бы надышатся свежим морозным воздухом и проветрят головы.       Арсений одевается первым и, засунув почти всё библиотечное добро в свой дипломат, ждёт Антона в прихожей, чтобы вручить ту часть, что не влезла к нему. Они выходят неторопливо, в полном молчании, физически ощущая усталость друг друга.       Последние три ночи они провели в компании друг друга, бесполезных бумажек и попытках не разбудить, когда кто-то из них внезапно засыпал. И всё равно время сна в масштабе трёх дней было опасно близко к нулю. Поэтому Антон обещает сам себе, что сегодня ночью они будут спать. Как он убедится в том, что Арсений точно спит? Так, ну.       Так.       Ну, просто попросит его поспать?       — Исключительно потому что я волнуюсь о вашем здоровье, — начинает Антон, когда они выходят из библиотеки, возвращая не заметившей ещё пропажи библиотекарше всю кучу литературы, — хочу попросить вас сегодня наплевать на все дела и по возвращении домой упасть в кровать и не вставать до завтрашнего утра. Как вам идея?       — А я давно говорил, — улыбается Арсений, — что фокус наших поисков пора сместить на дорогу домой и сон.       Антон останавливается, хватает его за предплечье и разворачивает к себе:       — Так вы прислушаетесь ко мне? Нечестно, что только я вас слушаю в вопросах здоровья и самочувствия.       — Если ваша душа так будет спокойна, то, конечно, сделаю так, как вы и сказали, — его улыбка становится благодарной, и он кивает в знак подтверждения своих слов.       Они расходятся около главного входа и в следующий раз встречаются только в столовой в обед.       Столовая преображается, как и всё остальное здание: праздники совсем скоро, и студенты, поднимая праздничное настроение из мёртвых не только у себя, но и у сотрудников, развешивают везде вырезанные из бумаги новогодние фигурки и другие украшения. Зима в столовой чувствуется немного меньше, чем в остальных помещениях: за считанные минуты во время обеденного перерыва поток людей согревает разговорами и дыханием стены. Мёрзнут тут только повара, но у них есть плиты и горячий чай в безлимитном доступе. А вот в остальном старинное здание давно было захвачено морозом: все обогревательные приборы вынесли в холл у главного входа, где в спасении нуждалась огромнейшая пальма и десятки других экзотических растений⁶, о состоянии которых забили тревогу ботаники ещё несколько недель назад. Руководство университета услышало их, только когда ректор, проходя утром мимо, заметил, что пальма и некоторые другие растения опасно желтеют и будто скукоживаются под собственной тяжестью.       — Хорошо, что я работаю в лаборатории микробиологии, — причитает Арсений. — Окна открывать нельзя: летом — ужасная жара, зато зимой теплее, чем в остальных помещениях.       — Где собираетесь праздновать Новый год? — в ответ спрашивает Антон и не совсем сам понимает зачем.       — Было бы хорошо, если не в стенах университета. Остальное неважно, — отмахивается тот.       — А что, были случаи?       Арсений, немного подумав, загадочно улыбается и кивает:       — Если вам думалось, что университет закрыт в новогоднюю пору, спешу разочаровать вас. Коллектив нашего исследовательского центра, наверное, по праву может считаться праздничными старожилами. Как часто вы оказываетесь в стенах нашей альма-матер по праздникам?       — За все годы моей работы тут… припомню только два раза. Но в один из них я всё равно ушёл почти сразу, как пришёл: сейчас уже и не вспомню, но, кажется, кто-то напортачил с бумагами и нужно было срочно пересобрать подписи.       Арсений, удовлетворённо кивнув, принимается рассказывать о своих приключениях по праздникам в лаборатории:       — Однажды, день уже точно не вспомню, но срочно требовался анализ из биохимии. Я хоть и не мастер на все руки, но на работу принимался как мальчик на побегушках в две лаборатории сразу, потому до сих пор за бесплатно помогаю Дмитрию Темуровичу, нашему заведующему лабораторией биохимии. Ну и остались мы там вдвоём, а у него дома — жена и дети, а у нас счётчик элементов крови вот ни в какую работать не хотел, а камеры Горяева стерилизовались в автоклаве после генеральной уборки — за такое и по шапке можно получить, но младший персонал загрузил инструменты только рано утром, а, увидев, что мы с Дмитрием Темуровичем пришли и уходить не собираемся, сказали нам выключить и проследить, а самих и след простыл.       Антон не может сдержать улыбки, зеркаля Арсения, будто он рассказывает самый смешной анекдот в мире.       — Ну мы, собственно, с Дмитрием Темуровичем и решили за здоровье техники… — Арсений хлопает себя двумя пальцами по шее, и Антон не сдерживается и смеётся с абсурдности ситуации.       Они, значит, будучи старшими научными сотрудниками серьёзного исследовательского центра не смогли отчитать своих подчинённых и от горя решили выпить прямо на рабочем месте, в святая всех их святых?       Звенит звонок, они расходятся, но сталкиваются на выходе уже после окончания рабочего дня и, пока Антон идёт до дома, а Арсений — до остановки, продолжают обсуждать отсутствие выходных в праздники. Антон впервые задумывается о том, что не зря выбрал физику: бедные биологи иногда лишаются выходных, потому что у них что ни работа, то непрерывная цепочка последовательных действий, которую нельзя прервать, чтобы уйти на выходные, иначе смысла в проведении анализа не будет. Да и приказы сверху слёзно попросили сократить время выдачи результатов большинства анализов по максимуму.       Когда они прощаются и Антон добирается до квартиры, солнце ещё светит, но он, укрываясь одеялом с головой, закрывает глаза и засыпает невероятно быстро.       — Итак, что я придумал? — бодро не то говорит, не то спрашивает Арсений, подсаживаясь к Антону в столовой на следующий день. — Ой, нет. Сначала скажу, что полноценный сон, Антон, вам явно к лицу, — он довольно улыбается, видя, что Антоновы глаза сегодня не затуманены и выглядит он действительно посвежевшим.       — А вот вы, Арсений Сергеич, — укоризненно отвечает Антон, отпив чай, — не выглядите так, будто воспользовались моим советом.       — Я спал. И спал, скажу вам, так сладко, что почти проспал. А то, что творится с моим лицом — боюсь, это уже не исправить: этим балом правит возраст.       — Не такой уж вы старый, — парирует Антон.       — Скажите это моим родителям? От вас звучит убедительнее, чем от меня — с моим-то лицом, конечно, неудивительно.       Антон не может представить, с чего вдруг родителей Попова так волнует возраст их сына, но улыбается, представляя себе, как бы беседовал с ними. Какие аргументы тут можно привести?       Чёрт знает. Через пару лет, кажется, Антону самому понадобятся подобные аргументы для споров с родителями.       — Так вот, что я придумал? — Антон прыскает в кулак, чуть не выплюнув чай, и не может понять, зачем Арсений спрашивает это у него уже во второй раз. — Я что-то не то сказал?       — Извините, — отсмеявшись, начинает Антон, — никак не могу привыкнуть к вашим интонациям. Ваши утверждения звучат настолько вопросительно, что я борюсь с желанием ответить что-нибудь. Извините ещё раз.       Арсений, ухмыльнувшись, кивает и делится:       — Мои коллеги ругают меня за это. Приятно, что вы находите это забавным.       — Да вы же божий одуванчик, за что на вас ругаться можно?       — Они сами придумать не могут, вот и пристают по мелочам. Так вот, что я придумал…       Арсений объясняет Антону, что в большинстве статей, что сейчас заваливают американскую прессу, упоминается, что первые многочисленные случаи регистрировались среди гомосексуальных мужчин, из чего изначально сделали вывод, что это — болезнь геев. С другой стороны, при изучении различных форм саркомы Капоши можно сделать вывод, что Леонару и гомосексуальных мужчин из описанных случаев связывает совершенно одинаковая форма: локализация опухолей на кончике носа и слизистых оболочках, вовлечение в воспалительный процесс лимфоузлов и внутренних органов⁷.       — Подождите-подождите, — Антон пытается осознать всю информацию, жестом прося Арсения остановиться. — Во-первых, скоро — а под «скоро» я имею в виду… «через две минуты» — закончится перерыв, а во-вторых, насколько мне известно, Леонара была вполне себе девушкой и следовала всем двенадцати половым заповедям революционного пролетариата⁸, что позволяет мне сделать вывод о её вполне себе гетеросексуальности, если это вообще имеет значение.       После слов о приближении третьей пары Арсений начинает спешно доедать свой обед, к которому едва прикоснулся, но потом снова задумывается и отодвигает тарелку:       — Я ещё не дошёл в своих думах до анализа характеристик предоставленной нам выборки, если честно, — он встаёт и собирает посуду. — Пока что только составил более-менее полную картину и не углублялся, в общем; полагаю, мне нужно подумать ещё? — и Антон замечает, что его голос становится тише и он снова замирает. И Антон снова не понимает, был ли задан вопрос.       Арсений, что-то шепча себе под нос, наконец берёт посуду в руки и со звонком уже вылетает из столовой, очевидно, опаздывая на занятие. У Антона на сегодня занятия закончились, поэтому он позволяет себе в одиночестве и почти полной тишине, накрывшей столовую после ухода большинства студентов и сотрудников, не торопясь доесть и поразмышлять.       Первое, что приходит ему в голову, — мысль о том, что Арсений после замечания Антона будто погрустнел. Они оба, вообще, как и положено невротическим личностям, выбрали свою стратегию: среди «идти к людям, против людей или прочь от них» следуют последнему всю сознательную жизнь, потому, видимо, Арсений ни разу не рассказывал про родителей, друзей или кого бы то ни было ещё. Как и он сам, так долго молчавший про Леонару. И если выводы Антона верны, то возникает следующий вопрос: а с какой, спрашивается, стати Арсений хочет угодить ему?       — Я настаиваю на совместной прогулке.       Арсений, встрепенувшись и отвлекаясь от проверки листочков, где разными почерками расписаны какие-то вопросы, поднимает голову и удивлённо смотрит на Антона:       — А вы как здесь.?       Арсений словно спит. За окном уже почти вечер, солнце начинает садиться, но, судя по всему, он просидел здесь весь день, за исключением получаса в стенах столовой.       — Нечестно, Арсений Сергеевич, с вашей стороны портить ребятам праздники своими постоянными проверочными, — упрекает Антон и снова кивает за дверь. — Пойдёмте гулять.       Арсений молчит, внимательно осматривая Антона с ног до головы. Что хочет там найти — сам не понимает.       — С чего вдруг такое желание?       — Пойдёмте — и узнаете.       Когда они всё-таки выходят на улицу из стен второго корпуса после того, как Арсений закончил проверять все работы студентов, выписал оценки в свою сводную семестровую ведомость, показался в лаборатории, чтобы закрыть свои помещения и забрать вещи, Антон честно отвечает на вопрос:       — Я считаю, что просто отоспаться один день вам будет маловато, — когда они обходят главный корпус, он кивает в сторону спуска в Прибрежный парк, где нижние уровни закрыты на зиму, но часть, покрытая лесом, остаётся доступна круглогодично. — Решил, что буду иногда развлекать вас прогулками и разговорами. Мы, конечно, в последнее время и так много говорим и гуляем, но этого недостаточно: теперь из нас двоих на звание Азовки претендуете только вы.       Арсений недовольно морщится и уже открывает рот, чтобы возмутиться, но ему и слова не дают сказать:       — Не спорьте. Не вам в обиду, но я, всё-таки, моложе, поэтому могу позволить себе кутить месяцами, а потом отдохнуть один-два дня и вернуться в нормальное состояние. А у вас от количества работы уже мозги набекрень.       — Упрекаете меня в старости?       — Только если в том, как хорошо вы выглядите в целом для своих лет. Боюсь, в вашем возрасте я буду разваливаться на части.       — Это комплимент?       — Как вы того пожелаете.       Арсений лишь протяжно вздыхает, задумываясь над чем-то своим, и, когда он почти проходит мимо поворота на лестницу, Антону приходится аккуратно и медленно взять его за локоть, чтобы не успеть напугать, но плавно поменять траекторию. В ответ видит зашуганный взгляд, но от прикосновения не дёргается, покорно следуя за Антоном плечом к плечу.       Шастун, конечно, горит желанием спросить про всё, что его теперь интересует: почему осознание неудачности суждения так его расстроило, почему он, в отличие от Антона, не может набраться сил и поговорить о чём-то вроде своего детства — или, если говорить тут не о чём, была ли Леонара для Арсения просто умершим пациентом или всё-таки прошлой, но частью жизни Антона? Почему Арсений стал тем, кем стал, и от чего он так отчаянно бежит, не давая себе и секунды продыха? Даже сейчас, когда вокруг тишина, люди почти не встречаются, а на горизонте, скрываясь за многочисленными оголевшими деревьями, маячит широкая река, покрытая льдом, Арсений, находящийся на ничтожном расстоянии, почти вплотную, продолжает погружаться в свои мысли. Как он спит по ночам? Он вообще спит по ночам? Может, весь его сон — это едва ли глубокая дрёма во время перерывов между парами, когда можно на пару десятков минут отлынуть от работы в лаборатории? А если спит, снится ли ему кто-нибудь так же, как Антону — Леонара?       Они присаживаются на одинокую лавку, повёрнутую к воде — впрочем, сейчас это просто бесконечное белое покрывало, уходящее на десятки километров вперёд и в конце сливающееся с серым небом. Антон одёргивает себя, думая, что, вероятно, зря притащил Арсения сюда: им обоим надо работать, пора уже попытаться составить какой-то человеческий и адекватный план действий по поводу их совместной работы или, для начала, вообще решить, есть ли у этого всего какое-то будущее. Может, чем поддерживать друг друга всевозможными странными способами, легче будет закончить и разойтись по своим углам-лабораториям-корпусам?       — Я непозволительно много думаю в последнее время, — словно услышав мысли Антона, признаётся вдруг Арсений. Он трясёт головой, словно пытаясь стряхнуть мысли, как собаки — воду, а потом выглядит так по-домашнему расстрёпанным, что Антон чуть ли не физически подавляет в себе желание причесать его, умыть, вручить горячее молоко с печеньем и уложить на дневной сон. Ну, или уже вечерний. Скоро станет совсем темно. Скорее всего, завтра они навряд ли увидятся в университете, а потом — праздники, в которые Антон обычно бессовестно продолжает работать дома, делая вид, что отдыхает, а Арсений несправедливо торчит на работе вполне себе официально. И им бы сейчас уже расходиться по домам, иначе Арсений рискует плестись на остановку чуть ли не в полной темноте.       — Предпочитаете не думать? — зачем-то спрашивает Антон, хотя и так знает ответ.       — Предпочитаю, когда времени на серьёзно подумать не хватает. В этом случае можно бесконечно долго откладывать решения проблем на потом, ведь есть оправдание: ты занят.       Антон, соглашаясь, кивает и издаёт короткий звук, подразумевавшийся как «ага», и тоже вздыхает.       Они в тупике. Говорить о работе нет никаких сил, говорить о чём-то другом язык просто не поворачивается: Арсений, кажется, ясно дал понять, что сейчас его сознание ему не нравится, а значит и любые разговоры о чём угодно могут быть восприняты в штыки, побередить старые раны или стать причиной новых.       Но Арсений, несмотря на внутренние страх и недовольство самим собой, всё-таки начинает:       — Антон, вы позвали меня на прогулку зачем-то или просто так?       Работа. Сейчас бы повернуть в сторону работы.       — Вы не подумайте, что мне неприятно, — продолжает он, когда никакого ответа не последовало. — Просто, если это просто так, хочу, чтобы вы понимали, что я не особо знаком с человеческими отношениями и принципами их построений, поэтому…       Антон восхищается: ну как можно такие простые вещи говорить такими сложными словами?       — Вы хотите сказать, — прерывает он, — что у вас никогда не было даже дружеских отношений с людьми — только работа?       Арсений покорно замолкает и кивает.       Наверное, не стоит дуть из этой мухи слона: не было друзей — и что? Но Арсений слишком долго живёт, чтобы знать несколько вещей об этом мире: во-первых, чаще всего у людей есть ожидания, которые он будет просто не в силах оправдать из-за своего нутра — он, к сожалению, именно такой, какой есть, и никакой другой, — во-вторых, отношения с людьми, даже рабочие, требуют сил, а он чувствует себя истощённым и слабым, чтобы иметь возможность ходить на вот такие прогулки чаще, чем раз в месяц, а может, и реже. Если Арсений правильно понял, как дружба должна работать, он твёрдо уверен в том, что это — не для него: нет совершенно никакой готовности или желания ставить кого-то выше дела жизни, а это, учитывая, что дело жизни для него значит, приведёт к тому, что про ту часть отношений с Антоном, что касается их сугубо как сложившихся личностей, он просто забудет. Будет забывать про назначенные встречи, даже если Шастун будет мелькать перед глазами целый день, к примеру.       Арсений знает — выучил, пока смотрел за своей семьёй и людьми вокруг: распавшаяся дружба может ударить больнее, чем развод или остывшая любовь. Потому что его родители в первую очередь всегда, в чём они смущённо, но открыто признавались, были друзьями. А потому разрыв их отношений — это потеря больше друга, чем любимого человека. А сам Арсений потерял их обоих.       И, может, именно этот маленький мальчик и нашёптывает ему миллион причин, почему стоит сейчас встать, попрощаться и уйти, чтобы их разговоры не связали их ещё больше друг с другом. Потому что такой глухой разрыв людей ещё раз он просто не вынесет — а в том, что всё придёт именно к тихим разговорам о том, что всё личное, рассказанное не по секрету, но и не для чужих ушей, попросят или забыть, или просто оставить где-то там, он и не сомневался. И всё, что они привнесли в жизни друг друга, придётся оставить там же.       — И что с того?       Арсений понимает, что, наверное, ничего такого в этом и нет.       Или есть?       Он медленно запутывается сам в себе.       — Я хочу, чтобы вы меня послушали, Арсений Сергеевич, — после долгой паузы всё-таки говорит Антон, раз ответа ему снова нет смысла ждать. — Моим единственным другом всю жизнь была Леонара, но мы подружились просто потому что жили рядом, и она уже умерла — может, и не забрала у меня всё, но её смерть точно, если можно так сказать, разбила мне сердце, — Антон явно волнуется, добавляет кучу ненужных слов, когда мог бы в своей обычной манере сказать коротко и чётко. Но, если сейчас они всё-таки стараются стать кем-то ближе, пусть. — У меня тоже больше опыта в близком общении с людьми нет. Но, по-моему, любой старт будет лучше, чем ничего.       Или они убегут друг от друга, когда накроет осознанием, что рассказали слишком много и теперь хочется лишь нерационально бежать. Ни сказав ни слова, в полной тишине, потому что слов и так уже будет достаточно.       Арсений признаётся сам себе в том, что Антон прав: лучше, наверное, хотя бы попытаться завести друга, ведь зачем-то все остальные люди это делают. Он привык держать всё в себе, но, может, если делить хотя бы что-то пусть и не надвое, но частей так на шесть и одну покорно выдавать, его жизнь станет легче?       В конце концов, он собственник только по отношению к себе. Когда-то давно взрослые так норовили вмешаться в его жизнь, что теперь не хотелось и слова слышать про принятые им решения, про оценку его действий и всё в таком роде. И это он уже сам давно взрослый, только какие-то по-наивному детские обиды иногда — до горечи во рту. До зубовного скрежета. До слёз, которые так никогда и не увидели свет.       — Чем наше времяпрепровождение вместе тогда будет отличаться? — Арсений имеет в виду, что они и так друг с другом почти поровну говорили что о работе, что о каких-то не совсем важных мелочах: больше, конечно, делились проблемами насущными и вдоль и поперёк бытовыми — закончился сахар, негде достать кофе, а вот, кстати, давайте расскажу вам один случай, связанный с Дмитрием Темуровичем и кофе…       Антон, пожалуй, совершенно ничего о жизни Арсения — точнее, о нём самом — не знает даже после миллиона таких историй. Потому что история просто льётся и к ней не прилагается какая-то оценка, хоть бы какой эмоциональный окрас или констатация чёткого отношения к произошедшему.       — Друзья познаются в беде, как говорят, — философски произносит Антон, — так что в свободное время будем отвлекать друг друга от работы и грустить над всеми бедами вместе. Как вам идея?       Арсений в итоге уезжает немного успокоенный, но с нелёгким осадком: принять решение о том, чтобы впустить кого-то в свою скучную и полную торопливого анализа жизнь, он сподобился почти сразу же, как они с Антоном начали пересекаться в столовой после того случая с халатом, но очерчивать границы и называть вещи своими именами было странно и тревожно.       Может, он всю жизнь бегал-бегал и пришло время остановиться и отдышаться?       Они договариваются постараться встретиться на обеденном перерыве на следующий день. От совещаний кафедр в своём расписании вряд ли можно избавиться, но, если будет вариант ускакать вприпрыжку оттуда пораньше, чтобы успеть хотя бы попить кофе, не воспользоваться им будет преступлением. А ещё Антон, с тревогой оглядывая потемневшие окрестности, предлагает если не переночевать у него, то проводить Арсения до остановки, мол, так ему самому будет спокойнее, а они успеют обсудить ещё что-нибудь или просто приятно помолчать в компании друг друга. Поэтому они действительно идут бок о бок, погружённые в вечерний густой сумрак, когда пелена перед глазами кажется непрогляднее, чем в полночь. Смеются с неуклюжести Антона, который умудряется пару раз поскользнуться там, где снег не прижился и проглядывает асфальт. И скомканно прощаются.       — Я тут подумал, — глубокомысленно начинает Шастун, поднимая лицо от какого-то салата, — надо бросить пока что думать про все эти наши саркомы и пневмоцистозы.       — Мы и так в последнее время об этом не думаем? — Арсений большим глотком допивает кофе и смотрит на часы.       — Можете врать себе, но меня вам, Арсений, не обмануть, — Антон машет указательным пальцем из стороны в сторону. А-я-яй, мол, не проведёте. Не сегодня и не сейчас.       — Подловили.       У Попова в голове места, конечно, нашлось всему: он и готов был расписать авторам той самой статьи по пунктам, где, как и в чём они не правы; отмёл в сторону постоянные командировки Леонары как вероятную причину изначального заражения, но сделал логичный вывод о том, что саркому Капоши она заполучила именно где-то в США, просто её организм в свете уже развившегося недомогания не смог сопротивляться; сделал умозаключение о связи состояния матери и дочери, хотя есть вероятность, что не хватает постороннего знаменателя, потому что большую часть своей жизни Леонара чувствовала себя хорошо, но её мать, кажется, умирала от пневмонии, — не совпадение ли? А ещё Арсений снова начал вспоминать родителей и как они умудрялись вызывать бесшумные истерики своими глупыми решениями: давай разойдёмся, а потом снова будем жить вместе. И боялся, что станет таким же глупым, если повзрослеет ещё хотя бы на день.       Но Антон улыбается привычно, столовский кофе всё такой же приторный, но родной, а планета крутится себе дальше, и никакого апокалипсиса пока что не наблюдается. Поэтому, когда у него вежливо интересуются, о чём он так усердно думает, Арсений не юлит и прямо отвечает: о своём разбитом сердце.       Антон, конечно, вспоминает их вчерашний разговор и упоминание о своём и не решается спрашивать что-то дальше, потому что никого, ближе родственников, у его коллеги, судя по его же словам, не было, а семейные проблемы — это ходить по лезвию ножа, благо оба неплохо балансируют и поддерживают друг друга.       — Как вы относитесь к гомосексуальным мужчинам?       — Никак.       — Поясните?       — Я к ним не отношусь, — пытается пошутить Антон, но продолжает уже серьёзно, — честно, никогда не было времени на обдумывание таких тем: гомосексуальность, смысл жизни, религия…       Арсений кивает головой, как болванчик, потому что у самого ситуация такая же.       — А что это вы, — Антон переходит на полушёпот и немного наклоняется в сторону Арсения, — в личных целях интересуетесь?       — Будь у меня время на личную жизнь, боюсь, мы бы с вами в любом случае не ужились, — сразу же парирует Арсений, приподнимая брови и поджав губы.       — А что это так? — Антон не обижается, но ему становится как-то эгоистично интересно: никогда серьёзных отношений у него не было, а тут есть шанс узнать, чем он, может быть, не угождает другим как личность.       — Гомосексуальность — это про секс, которого не существует. Ни в наших жизнях, ни в жизнях наших товарищей, — мужчина оглядывается по сторонам, обследуя заполненную столовую.       — Зато есть любовь⁹, — замечает Антон, поняв, что Арсений просто процитировал ту женщину из телевизора. И когда только успел посмотреть?       — На которую у нас всё равно нет времени, — Арсений пожимает плечами, откидываясь на спинку стула.       — Так что же? — через пару секунд молчания напоминает Антон. Он, конечно же, был согласен в том, что никакого времени на построение личной жизни у них не было и подавно: они дружить-то успевали исключительно потому, что виделись в стенах альма-матер, которая не спешила их отпускать. Все их возможные посиделки в ресторанах и кафе заменялись столовой и её ничуть не раздражающим, даже родным шумом; прогулки зачастую ограничивались порывом Антона проводить Арсения до остановки, но чаще — Арсений оставлял того рядом с его домом, а сам в одиночестве направлялся по своему пути, отрезая Шастуну все попытки составить ему компанию: «Антон, на улице холодно, а ваш внешний вид даёт мне уяснить, что ваше тело не способно будет вынести долгой прогулки по такому морозу — под кожей просто не хватает жировой прослойки. Уймитесь и не мёрзнете лишний раз» — и он отчего-то постоянно слушался. Сколько они общаются уже? Едва ли несколько месяцев. Но Антон сразу закрепил Попова в своей голове как друга, поэтому, пусть они и не говорили об этом до вчерашнего дня, он всё-таки считал, что всё это время они дружили.       Арсений смотрит, глазами вопрошая: я забыл, о чём ты?       — Почему вы считаете, что мы бы не ужились? По-моему, из нас выходит отличная команда, как думаете?       Арсений мягко улыбается, и в уголках его невозможных глаз собираются лучами солнца морщинки:       — Что ж вам так приспичило думать о нашей совместной жизни? — он наигранно возмущается, но без ответа вопрос не может оставить из принципа. — Во-первых, команда мы на то и хорошая, что работаем вместе, а не живём. В наших по большей части деловых отношениях хоть и есть что-то такое… по-настоящему тёплое и уютное, — Антон внутренне радуется, что не один заметил и что, судя по так и не слетевшей с лица улыбке собеседника, тому это тоже нравится, — но как бы вы представляли себе такие же отношения в пределах одной квартиры или одного дома? В вас, как и во мне, чёрт ногу сломит — иногда я поражаюсь тому, что выдаёт ваш мозг, — а потому даже дружеские отношения мы строим как-то не совсем по-человечески: всё-таки это всё больше про работу, чем конкретно про нас с вами в качестве личностей. И нам нет до этого дела, потому что, только подумайте, у нас нет времени даже на это: мы, вот так с вами разговаривая, вернёмся вечером домой и уснём без задних ног, потому что изматываемся — и как вы, всё-таки, представляете нормальные отношения, где нужно проводить много времени в первую очередь с самим человеком, чем с какими-то специфическими его частями: работой, увлечениями, семьёй — и много, очень много разговаривать обо всём?       Антон слушает чуть ли не с открытым ртом. Он, конечно, никогда и не представлял, что они по каким-то неведомым причинам могут сойтись в союзе любящих сердец — не только потому, что Шастун не причислял себя к гомосексуалам, ровно как и к гетеросексуалам — он был почти счастливо женат на работе и других людей в этом смысле рядом с собой и не представлял, а больше потому что, он чувствовал, его сердце просто не смогло бы полюбить Арсения как человека, как такую же самостоятельную личность, каким являлся и он сам. Едва ли проблема была в Арсении: он всегда вежлив, аккуратен и внимателен — из чего Антон сделал неутешительный вывод, что в том копится забота годами, а выход находит только в совершенно мелких действиях и деталях, и теперь, когда у того появился друг, он старается поделиться с ним всей своей нежностью, пусть она и не всегда была к месту, зато всегда — исключительно приятна и близка душе, — он словно бы интуитивно понимал Антона во многих вещах, а ещё удивительно заразительно смеялся, смешно шутил и обезоруживал улыбкой и лукавством голубых глаз. Антон бы даже сказал, что Арсений был если не восхитительным, то безумно хорошим человеком, но это никак не могло повлиять на то, что желания стать частью его жизни в том самом смысле, что они сейчас обсуждают, не было и не планировало появляться. Сердце Антона вообще мало рядом с кем трепещало или заходилось в бездумном ритме — такое в последний раз было классе в десятом, когда он увидел Леонару в вечернем платье в первый раз, но у той вскоре появился парень, который незаметно превратился в жениха, потому что Антон в первую очередь занимался собой и своей карьерой, чем мыслями о том, что такую прекрасную Леонару увели у него прямо из-под носа. А потом Леонара умерла — и вместе с ней ушёл трепет из сердца. Оно не было окончательно и бесповоротно разбито и точно сохраняло способность любить, просто любить кого-то больше, чем просто друга или подругу, оно не могло, разучилось или не решалось — и Антону было абсолютно всё равно.       Так что, даже если Арсений интересовался его ориентацией в личных целях, Антону предложить ему нечего.       — Эй-эй, — упомянутый машет руками, отвлекая на себя внимание, — я ещё тут, а звонок совсем скоро прозвенит. Антон, вы с нами?       Антон понимает, что, даже если ему говорили что-то до этого, он не слышал.       — Да-да, извините. Задумался.       — Я вас так загрузил? — Арсений ухмыляется, поправляя собранную посуду поровнее — ну, точно, синдром отличника.       — Не то чтобы. Вы, конечно, во всем правы, что сказали, — он имеет в виду тираду сидящего напротив про их воображаемую жизнь вместе, и Арсений кивает, подтверждая, что внимательно слушает, — просто я сначала подумал, что никогда, на самом-то деле, в отношениях не был. Мало ли, у меня на лице написано что-то, что людей отталкивает. И… понеслась.       Он смущённо улыбается, немного поджав губы: Арсений первым слышит, кроме, наверное, семьи, о том, что у Антона никогда не было отношений. Они даже с Леонарой этой темы не касались: у неё — жених, у него — работа, а кому на ком в итоге свет клином сойдётся — не всё ли равно?       Арсений шумит, вставая со стула, и, когда они относят посуду к мойке, вытаскивает его в холл перед главным входом, где под обогревателями греется пальма и несколько студентов. Арсений может позволить себе прийти попозже, а у Антона, кажется, вообще рабочий день уже закончился — предпраздничный день всё-таки.       — Посмотрите на пальму, — просит он Антона. Тот послушно поднимает голову, всё ещё немного блуждая больше в своих мыслях, чем в реальности, но твёрдый и тихий голос Арсения как-то странно легко выманивает его наружу, словно мышь на сыр. — Она стоит тут совершенно одна из своего семейства, все остальные растения и цветы ей не родственники и даже не знакомые. Самое экзотическое растение всего Зимнего сада, учитывая наши широты. Но, если вы замечали, она исправно цветёт. Да, мы, я имею в виду факультет естественных наук, как ответственные родители, ухаживаем за ней по мере надобности — вот, даже стащили все обогреватели, потому что ей холодно и она может погибнуть, — Арсений говорил будто бы про живого человека, отчего Антон прислушивался ещё внимательнее: про кого была эта история — про него или Арсения? — Но, в остальном, как видите, она достаточно самостоятельна. И ей не нужны какие-то другие пальмы, чтобы расти и цвести дальше. Понимаете, о чём я?       Антон хочет пошутить, что сравнение его с пальмой — с его-то ростом — настолько очевидное, что Арсений определённо точно сделал это первым.       — Да, — тем не менее спокойно отвечает он, прикрывая глаза. День подошёл только к середине, а он уже неимоверно устал. — Кажется, да.       Арсений касается его плеча, привлекая внимание к себе. И долго смотрит ему в глаза, почти не двигаясь. Антону даже кажется, что он перестал дышать.       — Я вам, конечно, друг, но хочу, чтобы вы знали, что отлично расцвели бы и без меня под боком — без меня и кого-либо ещё. Что вы это, вообще-то, по моему скромному мнению, сделали уже давно, только почему-то до сих пор не поняли, что хорошо справились, и теперь как-то совсем глупо тратите силы на ненужные мысли. Оглянитесь: вы вполне довольны работой, от вашей квартиры веет уютом на километр, у вас достаточно тёплые отношения с родителями, и вы так самозабвенно рассказываете истории из жизни, что я могу сделать вывод, что плохое не преследует вас по пятам, — а вот эта история, кажется, стала больше про Арсения, чем про Антона, — вы никогда не задумывались, на сколько счастливы в своём одиночестве?       Они смотрят друг другу в глаза. Арсений всё ещё держит ладонь на его плече, и она греет получше всех обогревателей на их кафедре, потому что будто пылает — может, у него температура? Или он всегда такой тёплый? Антон не может оторвать от него глаз, следит за каждой эмоцией на лице и силится сказать что-то такое же важное в ответ, потому что чувствует, что ему это нужно ничуть не меньше, но выходит говорить только про себя — и он говорит:       — Я отчего-то всегда думал, что… мне казалось, что чего-то не хватает. Самого важного, — наверное, хорошо, что их дружба не позволяет обсуждать такие вопросы на улице — где бы они там пальму нашли? — но вы так убедительно говорите. Я и правда никогда не задумывался, что могу быть счастлив с тем, что имею, и всегда ждал, когда придёт что-то ещё.       Арсений довольно улыбается и убирает руку.       — Завтра праздник. Идите домой. Я правильно понимаю, что вы собирались съездить к родителям? — Антон в ответ кивает, как болванчик, всё ещё ошарашенный своим открытием. — Передавайте от меня пожелание всего самого хорошего. Не бродите слишком много в своей голове: она у вас хоть и светлая, но чересчур пытливая. До встречи.       Арсений скрывается за угол, чтобы уйти к себе на работу, а Антон продолжает стоять рядом с пальмой и смотреть на неё. Ему хочется побежать, догнать уже исчезнувшего из поля зрения, чтобы сказать какую-нибудь глупость или какую-нибудь важную вещь, которая смогла бы поднять Арсению настроение, но ноги не двигаются, и он продолжает стоять на месте, отчаянно думая, что мог бы ему сказать, останься он здесь.       Антон хотел отблагодарить, потому что весь этот разговор действительно вышел каким-то слишком значимым для него, но в голове крутилось только предложение отменить свою поездку к родителям и отпраздновать Новый год вместе, потому что Арсений, кажется, будет делать это в одиночестве. Но и будто бы такая инициатива могла быть расценена как что-то другое, а Антон пока и не понял, что у Попова в голове и чего он от него хочет. Мало ли, если Антон их отношений представить не может, то это может сделать кое-кто другой?       Поэтому он уходит, на следующее утро садится в пригородную электричку и уезжает к родителям. Старается просто хорошо провести время, не думает о глупостях и возвращается только через три недели: свой месячный отпуск он ещё в начале — теперь уже прошлого — года разделил на две части: две недели августа и две первые рабочие недели января. Кажется, он даже не говорил никому, кроме непосредственных коллег на кафедре и в лаборатории, что его не будет так долго. Точнее, так: он ничего, совсем ничего не говорил про это Арсению. И понимает это, только когда видит его удивлённый взгляд, после которого тот, кажется, перестаёт сутулиться так сильно. Но не то чтобы он в растерянности. Интересно.       — Антон, вы вернулись! Отдохнули? — Арсений падает за стол напротив него, сохраняя свою мягкую и слабую улыбку.       — Да, спасибо, — он зеркалит и улыбается в ответ. — Изначально думал, что проведу всё это время в отчаянных попытках заняться хоть какой-то работой, боялся даже, что сорвусь и вернусь многим раньше, но после нашего разговора уехал с таким лёгким сердцем, что дома только спал, ел и, после прогулок с родителями или собакой, читал книги. Не помню, когда в последний раз такое было. Спасибо вам, правда.       Брови Арсения дёргаются и медленно ползут вверх, но улыбка никуда не исчезает.       — Неожиданно, — он возвращает лицу нормальное едва эмоциональное выражение, продолжая улыбаться, — я рад, что смог найти для вас правильные слова.       Они молчат. Студенты, разгорячённые каникулами и зимней сессией, заполняют шумом разговоров всю столовую, хотя их самих не так уж много: какие-то группы уже закрыли все экзамены и заслуженно отдыхают дома, кто-то уже начал новый семестр, а кому-то ещё предстоит помучиться на экзаменах. Но, кажется, тех, кто из первой категории, явно больше: гул голосов хоть и отскакивает от стен и потолка, но воздух совсем не греет.       Антон знает, что им нужно возвращаться в привычное русло. Что им нужно начать говорить про работу, наконец-то, и стараться не отвлекаться. Что ему всё ещё будто жизненно необходимо разгадать тайну смерти Леонары: родители узнали об этом от него, потому что тогда летом он не поехал к ним и в итоге так ни разу и не решился сказать. Её родственники жили в городе, не особо общались с его родителями и на прежнее место жительства ездить не хотели. Неудивительно. Там, наверное, всё напоминает только о ней. И о том, как развалилась эта семья.       — Вы снова где-то не здесь, — вздыхает Арсений, — о чём задумались?       Антон молчит, потом мотает головой, мол, не скажу, ничего там такого нет, и, взяв в руки кружку горячего чая, старается звучать собранно и по-деловому:       — Я три недели был отрезан от цивилизации. Есть тут какие-то новости?       — Не то чтобы. Стараюсь следить за тем, что где говорят, и жду один научный журнал по подписке: кажется, там есть большая публикация по нашей теме на примере собранных клинических картин в США.       — Можете предположить, какие выводы они сделали?       Арсений смешно хмурится и смазанно машет рукой куда-то в сторону:       — Могу сказать, какие выводы сделал я. А что у них там в головах — узнаем, только когда журнал придёт.       — И какие вы выводы сделали?       Студенты начинают понемногу выплывать из столовой, разнеженные разговорами, тёплой едой и сладким чаем. Какое-то время холод, хранящийся в здании, им не будет помехой. И значит, скоро звонок.       — Относительно очевидные. Не занимайтесь сексом с кем попало, не употребляйте наркотики, не пейте чужую кровь.       Антон, услышав последнее предписание, чуть не давится чаем, в непонимании уставившись на собеседника:       — А этот вывод вы как сделали?       — Да вот, приходят новости, что что-то похожее на наше… нечто… наблюдается у некоторых людей после переливания крови. Достаточно логично будет предположить, что в таком случае распитие чужой крови вполне себе приравнивается к заболеванию после переливания. Хотя, пока кровь пройдет по желудочно-кишечному тракту, там… всё переварится и не факт, что всосётся, а об этом я… как-то не подумал, — Арсений будто сам удивлён своей логической цепочкой.       Они тихо посмеиваются, собирая посуду и выходя из столовой.       — Знаю, что уже достал вас, — Антон оборачивается к Арсению у пальмы, будто у них теперь это одно место силы на двоих. О важном, о том, что беспокоит, о грузе на сердце — только под пальмой, — но как-то не могу выбросить из головы. Да, я-то счастлив один — и ещё раз вам большое спасибо, что я это обдумал, понял и принял, — а что насчёт вас? Считайте это обновлённой версией моего вопроса «в личных целях интересуетесь?».       Арсений слушает внимательно, а потом поднимает голову на пальму.       Место силы, как же.       — Я упоминал, что у меня никогда не было друзей как таковых? — Антон кивает. — Это не значит, что я совсем уж никак и ни с кем не общался — это, наверное, и так понятно? И не всю жизнь я жил один, не всю жизнь заполнял всего себя лишь работой. Но время идёт, как бы сильно мне ни хотелось иногда его остановить; оно идёт, идёт, идёт, и я остаюсь совершенно бессильным, когда вспоминаю, как когда-то был счастлив, — он переводит взгляд на Антона, и там плещется, кажется, вся вселенская грусть, вся тяжесть от бремени жизни. — Я несчастлив один, но и с кем-либо я больше не буду счастлив, как мне кажется, если отвечать на вашу новую формулировку старого вопроса. Я не интересовался в личных целях, если вопрос задать всё-таки по-старому. В моей жизни была… была любовь, а потом она исчезла, но я, кажется, всё никак не смирюсь, даже если прошло уже много лет и я полностью отдал себя пусть не кому-то, но чему-то другому.       Арсений замолкает, смотрит Антону за спину, будто бы выискивая кого-то там, но потом возвращает фокус на него, медленно спускаясь в каменный пол. Он выглядит каким-то совсем крошечным, погружённый в свои мысли, и его плечи опускаются под тяжестью воспоминаний. Антон решает, что единственный доступный ему в данный момент времени способ порадовать человека напротив — сделать что-то ради их общего дела.       — Я не умею обращаться со словами так, как вы, — начинает он, оборачиваясь на пару секунд на пальму, — вы, кстати, не задумывались о том, чтобы начать писательскую карьеру?.. Хотя, так подумать, вы уже её начали — ну, это неважно; я просто хотел сказать, что, если словами поддержать не могу, всегда готов провести с вами лишний час-другой и просто послушать, как вы говорите. Если у вас вдруг возникнет необходимость выговориться, конечно. Я не заставляю говорить против своей воли.       Арсений стоит неподвижно ещё несколько десятков секунд, потом вздрагивает, будто очнувшись ото сна, и медленно возвращает на лицо улыбку.       Забавно. Ещё месяц назад он едва ли не панически боялся сказать чего-то лишнего, а сейчас готов вывалить всё, что на душе, прямо посреди коридора, где их могут услышать посторонние, потому что ему главное, что Антон стал бы слушать его столько, сколько ему понадобится говорить.       — Спасибо, — мягко отвечает Арсений, — при желании я с радостью воспользуюсь вашим предложением. А сейчас предлагаю разойтись по нашим взрослым делам и встретиться вечером после окончания рабочего дня, чтобы обсудить план дальнейших действий.       — Я не силён в математике, но как-то раз помогал в построении динамических систем в биологии… и не только… — он припоминает, как пытался простыми словами объяснить студентам какие-то математические и физические термины, чтобы те смогли объяснить кому-то на конференции физический принцип построения динамических моделей, и тогда сам чуть не запутался в том, что говорил, потому что его работа с этим мало связана — точнее, вообще не связана. Ему пришлось объяснять, потому что никого из коллег не было. — Я читал и про построение моделей различных заболеваний. Честно, сам этим никогда не занимался. Раз пока мы ничего про саму болезнь не знаем, попробуем смоделировать принципы распространения?       Арсений медленно идёт, опустив взгляд под ноги и внимательно прислушиваясь ко всему, что говорит Антон.       — И что для этого нужно?       — В первую очередь — вы и ваши мозги, — улыбается Антон.       — Ого, — Арсений смеётся, — это что, комплимент?       — Как вам будет угодно, — без раздумий отвечает Антон.       Они решают сосредоточиться на том, что имеют: живой Антон, который, проведя достаточно много времени рядом с уже умирающей Леонарой, ничем не заразился — версия с тем, что возникший из-за чего-то иммунодефицит сыграл ключевую роль в заболевании девушки, казалась всё ещё самой логичной. Гомосексуалы, героинщики, гаитийцы, гемофилики¹⁰ — всех их что-то связывало с Леонарой и отделяло от Антона. Хотя, с Антоном вполне себе понятно, а вот с Леонарой — нет.       — Попробую влететь в двери Минздрава или куда-нибудь ещё. Пусть выдают мне по запросу все архивные дела. Составим свою базу данных.       На том и порешили.       Арсений стал постоянно пропадать где-то, пересекаясь с Антоном разве что в те редкие дни, когда уходил с работы вовремя. Он отнекивался тем, что сначала долго договаривался со всеми важными людьми о том, чтобы действительно достать хотя бы копии архивов поликлиник и больниц, научно-исследовательских центров, которые им подошли бы, а потом, когда бумаги начали медленно, но верно скапливаться в его руках, стал задерживаться на всех перерывах и после рабочего дня, чтобы отсортировывать самое важное, на его взгляд. На все предложения о помощи вежливо отказывался, потому что таскать Антона в научный центр не хотелось лишний раз, а выносить все папки со своего импровизированного склада в неиспользуемом помещении в недрах лабораторий тоже не хотел. Арсений, однако, успокаивал его тем, что следующий этап их работы почти полностью будет зависеть от Антона и тот ещё успеет наработаться.       Месяц. Они снова нормально не разговаривали целый месяц.       Так и наступает весна.       Антон просыпается в своей кровати, завёрнутый в одеяло, и пытается вслух проклинать соседей, которые с утра пораньше решили устроить дебош в своей квартире: постоянный стук, какой-то шорох и отсутствие возможности спокойно поспать — но изо рта вырываются только какие-то хрипы, едва похожие на голос нормального человека, пусть и только спросонья.       О боже. О нет.       Антон мысленно сканирует своё состояние, отмечая какую-то затуманенность в голове и дикое нежелание вставать.       Вывод напрашивается сам собой: он простыл. Окна он обычно открывает только перед сном и после пробуждения, причём не более, чем на десять минут — достаточно, чтобы проветрить квартиру, но недостаточно, чтобы обморозить каждый угол. Да и погода за окном едва ли походила на начало марта: целыми днями печёт солнце, да так, что в зимних пуховиках ходить было уже совсем жарко. На улице старается ходить максимально закрытым от холода, надевая, если понадобится, два шарфа. Да и иммунитет никогда не был слабым. Чудеса да и только.       А стук и шорох не прекращается, и почему-то Антону кажется, что в этом виноваты не совсем соседи, а кто-то за дверью в его квартиру.       Какой сегодня день недели? А сколько времени?       — Чёрт, — он копошится у двери, стараясь в темноте нашарить замочную скважину, чтобы открыть дверь. Где там ручка дверная вообще? Почему свет с кухни никак не хочет освещать этот тёмный угол? Наверное, потому что он сам загораживает весь свет. Наверное? — Извини, я проспал будильник, — Антон больше хрипит, чем говорит, пропуская Арсения внутрь.       Тот сразу хмурится, но ничего не говорит. Разувается, вешает пальто на крючок, замечая, что Антон почти не двигается, с закрытыми глазами прислоняясь к стене рядом со входом в кухню. Почему-то кажется, что, если ещё минуту будет тихо и никто его не подтолкнёт, он прямо так стоя и заснёт.       — У тебя всё в порядке? — Арсений не пытается спрятать встревоженные нотки в голосе, но ни на секунду не останавливается: берёт в руки пакеты, медленно направляется в кухню, в голове просчитывая, как привести Антона в чувство, чтобы они могли поработать.       Или лучше будет уйти и оставить его отлёживаться?       — Простыл, кажется, — не старается лукавить, отвечает честно, чувствует благодарность во взгляде напротив. — Горло дерёт. И голова болит. А так, вроде, ничего.       Арсений касается его своими холодными после мороза на улице руками в районе локтей и медленно ведёт за собой, чтобы усадить на стул около окна. Антон от холода вздрагивает, но рук не отнимает, послушно тянется и приземляется под беспокойным взглядом.       — Сейчас сделаем так, чтобы тебе стало лучше, — и уверенность в его голосе заставляет Антона беспрекословно верить.       Сейчас он снова оставит весь мир позади, чтобы почувствовать, что о нём кто-то может так самозабвенно заботиться. Изумительно.       — Первое: определимся с некоторыми терминами. Мы с тобой — наблюдатели, которые пытаются составить модель заболевания. Сложно понять, модель чего мы именно пытаемся устроить, но ладно. Это понятие общее. Объект нашего моделирования — то самое заболевание Х. Идём дальше. У нашего заболевания есть признаки, по которым мы можем его оценить. Какие признаки ты бы назвал?       — Ну… любое заболевание можно рассмотреть со следующих сторон: возбудитель, его вирулентность, способы передачи, клиническая картина… патогенез, способы лечения, контагиозность… — Арсений замолкает и пожимает плечами, мол, могу продолжать перечислять ещё примерно целую вечность.       — Попробуй в своей голове сложить все имеющиеся данные и выудить какие-то определённые цельные признаки, которые мы можем как-то оценить. Например, навряд ли мы можем описать возбудитель, потому что мы его не знаем. Ну, ты понял.       Арсений кивает и погружается в размышления, иногда что-то почиркивая на бумаге в блокноте.       За окном уже вечер. Арсений сначала напоил его тёплым чаем, чтобы смочить и согреть горло, но не раздражать слизистую ещё больше, потом умудрился сварить ему кашу на полноценный завтрак — завтракали они в тишине, Антон почти засыпал, хотя ночью спал крепко и достаточно долго. Потом, собрав по углам квартиры блистеры с различными таблетками и захватив градусник, Арсений уложил Антона обратно в кровать, померил температуру и, ссылаясь на слишком болевшую антоновскую голову, вручил ему таблетку обезболивающего, которая должна была помочь так же сбить пусть и не сильно высокую, но температуру. И приказал тому спать, сколько захочется.       Суббота. Можно позволить себе делать вообще всё, что угодно.       Антон проспал до самого вечера и встал, когда Арсений успел пообедать и начал готовить им ужин.       — Мы теперь на «ты»?       Арсений отрывается от блокнота и, вертя карандаш в руке, пожав плечами, спокойно отвечает:       — Это ты начал.       Антон вспоминает, что утром действительно первый сказал «ты» Арсению и усмехается.       — Если тебе неприятно или некомфортно, можем вернуться обратно, — дополняет Арсений, не совсем понимая, волнует ли это Антона или его усмешка вызвана чем-то другим.       Антон в ответ только качает головой, берёт в руки кружку и утыкается в неё носом. Любимое занятие: смущаясь, прятаться за чем угодно, лишь бы никаких лишних слов, взглядов или движений. На плите что-то мерно шкварчит, иногда слышно, как Арсений водит карандашом по бумаге, за окном завывает ветер, но, несмотря на мороз на улице, в квартире безумно тепло. Не то чтобы родители Антона никогда о нём не заботились, особенно когда он болел, но та забота отложилась в голове как что-то вынужденное, надиктованное правилами если не общества, то традиций семьи, а Арсений частью семьи не был — потому и готовить ему обеды-ужины-завтраки, пока он сам в состоянии только сидеть на месте и изредка попадать ложкой в рот, был не обязан. Но готовил.       И не доставал болтовнёй или вопросами, а тихо сидел всё это время.       Антону хочется рассказать, как сильно он ненавидел математику и физику в школе, как, ломая себя, пошёл на специальность, которая в их семье была близка разве что отцу, который просиживал пенсию в доме за городом, пытаясь вырастить виноград и разводя щенят, как чуть ли не с облегчением спроваживал когда-то родителей с этой квартиры и с тех пор жил в одиночестве. Как вся его ненависть к математике вылилась в то, что сейчас он, совершенно добровольно, пытается собрать по кусочкам давно заброшенные по углам знания об экстраполяции, чтобы их вечер не стал совсем бесполезным — чтобы он не был в своей квартире слишком бесполезным, когда его так обхаживают.       Что Арсений делал всё то время, пока Антон спал?       Они едят в тишине, но Антон даже не замечает этого — всё продолжает думать и думать, хотя в голове уже ни одной вменяемой мысли, связанной хоть с чем-то, но плавать в этом болоте так приятно — он там всё знает, везде был и бежать не собирается.       — Я бы посоветовал в понедельник, если не станет лучше, обратиться к врачу, — Арсений стоит уже в дверях, а Антон, не успев опомниться, пытается понять, к чему они сегодня пришли — и пришли ли вообще. Может, уткнулись в стену и топчутся? — Выздоравливай.       Одно слово, брошенное уже почти через плечо.       И он исчез.       Антон погружается в потёмки квартиры, бродит по комнатам будто в самом себе, и везде вокруг — какая-то пелена, которая мешает думать о реальности, поэтому Антон думает про Азовку — единственная нить между воображением и явью, что осталась в его больной голове. Он вспоминает экстраполяцию, и белёсый туман, распадаясь на капли и молекулы, выстраивается в линии, становится углами и больше не пудрит мозги.       Антон вдруг ясно понимает, что сам он не знает ничего, что все возможные и нужные ему знания унёс с собой Арсений, что экстраполяция не предскажет им будущего, но сможет лишь очернить его. Если сегодня они знают о десятках больных, которые пострадали за прошедшие года, то сколько их станет через пару лет? В том году Леонара была одна, а сколько их будет через пару лет? Ведь в далёкой Америке — чуть ли не с полсотни случаев одномоментно, наложи данные на параболу и получишь не то чтобы результат, да и о каких мечтах тут может идти речь — Антон просто сейчас отоспится, завтра накормит себя не только таблетками, будет отогреваться и в понедельник расскажет Арсению, почему они уже опаздывают.       Почему им, наверное, нет смысла продолжать делать что-то дальше, но и оставлять всё, как есть, они не могут. Ну что за дилемма.       Антон остаётся в темноте и понимает, что Леонары и правда больше нет. Она была для него в каком-то смысле всем, а сейчас для других она — это кипа бумаг, клиническая картина редкого заболевания, оставленные дела и по-настоящему разбитое сердце. Он понимает, что из этой темноты её голос больше не будет звать, не укажет направления, не отвлечёт от дурных мыслей, не вернёт на свет, потому что самого голоса больше тоже нет. Прошло столько времени — кажется, мало, но её черты уже вымываются из памяти, у воспоминаний нет чёткой формы, а голос, её прекрасный голос — что Антон может сказать, кроме того, что он прекрасен?       Ничего.       Он больше её не слышит.       Зато слышит Арсения.       И это тот голос, который рассказывал ему про университетскую пальму, говорил верить в себя и наказал выздоравливать.       Голос, который в понедельник пытается объяснить что-то про антигены лейкоцитов, параллельно недовольно сообщая о совершенно больном внешнем виде.       — И я, кажется, просил обратиться к врачу? — голос, который не умеет выбирать правильную интонацию и который уверен, что его должны слушаться почти беспрекословно.       — В последнее время единственный врач, которому я верю, — это ты. Но ты и не врач вовсе. Вот так незадача, — Антон пожимает плечами.       Он выслушал длинный монолог Арсения про разработку кластера дифференцировки тех самых антигенов, которая сейчас проводится и, возможно, будет закончена в скором времени. Возможно, тогда проточная цитометрия выйдет на новый уровень. Может, тогда станет попроще. Антон правда пытался вникнуть, но это всё, наверное, как если бы он ни с того ни с сего начал объяснять Арсению теорию больших чисел или теорию струн, начав с бета-функции Эйлера, продолжив амплитудой парного рассеивания пионов — ах, если бы это только было про цветы, Арсений бы точно оценил, хоть пионы — это тебе не пальма, — закончив суперсимметрией. Ну, в общем: интуитивно понятно, а как работает на практике — боже несуществующий упаси прикоснуться к этому. Для Антона маркеры — это те, которые как текстовыделители, а не какие-то там выделители не то антигенов, не то антител — может, бог всё-таки существует и он поможет в этом разобраться?       С другой стороны, Арсений с таким воодушевлением пытается всё это объяснить, что Антон трусливо признаётся самому себе, что нарочно ничего не понимает: пусть собеседник побудет радостным немного дольше. Заодно забудет, что Антон болеет.       — Повезло же, что дифференцировка ещё не закончена, а то мы бы тебе сделали полное исследование натуральных киллеров. Пока что могу предложить взять носовую слизь или мокроту на микробиологический анализ, — и смотрит укоризненно, будто Антон убил кого, а не пришёл на работу простывший — разве что начихал на кого-нибудь в утренней толкучке на проходной в университете, а там и кто со слабоватым иммунитетом мог рядом дышать. Это же так работает?       Хотя Антон старается на людей не чихать. И не кашлять.       — Вы заставите меня сморкаться, чтобы взять слизь на анализ?       Арсений смеётся.       Антон думает, что его портрет обязательно должны уместить на ректорском лестничном пролёте, где находятся портреты всех выдающихся выпускников университета, и это не только потому что Арсений красивый. Больше всё-таки потому что он заслужил.       — Вообще-то взятие большинства биологических материалов производится с помощью специальных инструментов. Из носа всё берут ватной палочкой. Негигиеничную процедуру самостоятельного удаления слизи можно будет пропустить.       Они улыбаются друг другу, хотя уже пора прощаться и расходиться: рабочий день окончен, за окном медленно опускаются сумерки, а они вообще осели на какой-то случайной лавочке в коридоре третьего этажа.       И через почти полгода — может, чуть больше, Антон перестал следить, — когда Арсений так же вдохновлённо рассказывал про то, как прошла первая Международная конференция по антигенам дифференцировки лейкоцитов человека в Париже, когда они уже провели едва ли не сотню ночей бодрыми, чтобы в кругу коллег по обе стороны обнаружить снижение соотношения определённых лейкоцитов и поставить задачу построения математической модели этой трижды если не проклятой, то теперь хотя бы обзавёдшейся приличным названием динамической системы — пусть и только с запаздыванием, но хотя бы как-то, и как Антон однажды говорил:       — Если предположим, что скорость изменения количества заражённых или незаражённых клеток определяется не только состоянием в данный момент времени, но и динамикой процесса в прошлом, ну, на протяжении всего течения заболевания, или, может, каким-то конкретным моментом в прошлом, а за запаздывание мы, конечно, берём инкубационный период, и система с запаздыванием рождается из дифференциальных уравнений без запаздывания, мы же не апостолы или пророки, — и кивал сам себе, пока Арсений пытался понять хотя бы что-то; когда они стали свидетелями появления второго случая саркомы Капоши среди относительной молодёжи, прочитали на двоих про десяток оппортунистических инфекций — хотя Арсений читал просто за компанию, чтобы Антону было не так скучно; когда новые лица заполонили университет не в десятый и не в двадцатый — в случае Арсения уж точно — раз на их веку; через полгода, а может, чуть больше, никто уже и не вспомнит, когда время кажется песком, не утекающим сквозь пальцы, но безвозвратно сдуваемым из-под ступней, они улыбаются друг другу всё так же.       — Мама оставила мне такую кучу пирогов, что, боюсь, я не съем её один. Хочу у тебя попросить помощи.       — А что за пироги?       — С рыбой, конечно, — Антон будто бы и говорит серьёзно, но улыбку с глаз убрать не может, а потому выглядит комично и понятно. — Твои любимые, мама, когда готовит, только про тебя и думает.       — О боже, мы теперь сводные братья? — Арсений знает, что пироги, конечно, не с рыбой.       — Она отчаялась увидеть в тебе зятя… или сноху… в общем, почивший дедушка Ленин её знает, что она там хотела где увидеть, вот и приписала тебя в сыновья. А что, не рад? — Антон запахивает пальто и повязывает на шею шарф — многодневные старания Арсения и Антоновой матери не прошли даром.       — Как же не рад? А кто бы меня пирогами кормил? — и логичный вопрос про родителей Арсения остаётся неозвученным.       Потому что Антон — один из немногих людей, которые с Арсением обращаются ценно и знают личные границы, лишних вопросов не задают и холят и лелеют. Если не единственный.       Они повторяют традицию едва ли не день изо дня: идут бок о бок, останавливаются около дома Антона, говорят ещё немного, прощаются и расходятся. За редким исключением Арсений зовёт пройтись с ним до остановки, но это только когда хорошая погода и никто из них не слишком устал за день. То есть почти никогда.       Антон пропускает Арсения вперёд, закрывает дверь, и через полчаса они с аппетитом поедают запасы пирогов — мама готовит просто прекрасно, и Арсений в который раз чувствует какую-то раздирающую тоску по дому, но его дом остался где-то там, теперь есть только своя маленькая квартирка на окраине города. И иногда — загородный дом родителей Антона, куда они пару раз ездили летом, когда город накрывала жара и дышать становилось просто невозможно. Там царит совершенно непередаваемая атмосфера: шумит листва, поскрипывают ветви деревьев и разносится лай собаки. Им уже давно не по десять, но там всё пахнет детством, и родители Антона почему-то безумно радуются их детским выходкам: полазить по деревьям, подразнить собаку, взять у соседского мальчишки велосипед — маленький и один на двоих. Разбить коленки. Своровать ягоду со стола. Случайно сломать ветку вишни.       Быть друг для друга теми, кого в детстве не ухватили. Настоящими друзьями.       Но в городе они всегда превращаются в угрюмых взрослых, и Антон отчаянно хочет ездить домой как можно чаще ради того, чтобы возить Арсения с собой.       — Передавай маме спасибо и мои восторженные комплименты, — Арсений домывает их кружки и ставит сушиться.       — Сам и скажешь.       — Сам и скажу, — соглашается он, и это значит, что на ближайших выходных без запланированных важных встреч или дел они снова уедут.       И пусть там будут родители, собака и разные-разные соседи, зато они снова почувствуют себя десятилетними мальчишками, у которых энергии больше, чем в ядре солнца, и никаких этих взрослых и выматывающих вопросов и задач.       Антон так радуется, что ещё чуть меньше года назад и думать не мог о том, чтобы чувствовать себя так спокойно и уверенно в настоящем: ему всё равно, что будет дальше, потому что вся жизнь в какой-то момент сузилась до сейчас, а улыбка стала постоянной — пусть не всегда до ушей, но такая мягкая и лёгкая, которую хочется дарить окружающим — может, им тоже захочется улыбнуться? — и он больше не боится неудач и ошибок, любит работу какой-то новой ласковой и воодушевляющей любовью — той, которая не тревожит, радует и обволакивает теплом и благодарностью, — наверное, потому что знает, что где-то сзади, за спиной, постоянно мельтешит разве что не безумный учёный в очках и халате — Арсений так посадил зрение, что ему всё-таки пришлось обзавестись очками, — который на любое «я не уверен» или «я боюсь» одним лишь взглядом напомнит, что это всё — пустое и необоснованное, а иногда даже добавит что-то вроде «зато я в тебя верю, зато я в тебе уверен» или расскажет очередную невозможно прекрасную историю про какую-нибудь пальму или стрекозу-красавку, чтобы сообщить Антону, что он тот ещё красавец.       Они не нашли друг друга в детстве, да и детства у обоих на двоих от силы лет пять было — больше какая-то пародия, зато сейчас могут вырываться раз в месяц к Айве и делать вид, что они дети — и пусть остальные не сильно в это поверят, зато Айва согласна на всё и никаких претензий не выказывает.       И когда исследовательская команда, частью которой является Арсений, получает грант на новое исследование, они отмечают вдвоём — чаем с домашним вареньем и конфетами. Когда Антон попадает в секцию «Ультрадисперсные системы» Академии наук, они отмечают вдвоём — по кружке кофе в местном кафе, прогулка по набережной и поход в театр, потому что давно хотелось.       И почему-то только когда улыбающийся во все тридцать два — хотя, по правде говоря, только в двадцать девять — Антон заявился на пороге родительского дома с Арсением, сопротивляющимся и немного хмурым, его родители в лице удивившейся матери и непонимающе смотрящего отца приняли то, где он работает и что оттуда никуда уходить не собирается. Вот он, сын и его максимум: притащить в дом если не кота, то какого-то странного человека, и ярко-ярко при этом светиться. Никакой жены, никаких детей. Может, только собственноручно выращенный цветок в горшке, да докторская в придачу.       — Здравствуйте, Пётр Иванович, — Арсений, зевая и потягиваясь, лениво перелистывает какую-то кипу бумаг. Антон сидит рядом и, услышав имя звонившего, начинает улыбаться. — Пока что не собираемся. Да, закроем. Хорошо, ключ всё там же. Поняли. Вам того же.       Антон как-то по-хитрому смотрит и всё так же улыбается:       — Наш дражайший ложится спать?       — Да, всемиобожаемый товарищ слишком устал.       — Он же наверняка снова выключит нам свет?       Арсений пожимает плечами и смотрит наверх, на лампы.       Панорамные окна отражают свет, поэтому рассмотреть темень улицы сложно, но Антон знает, что за всё это время там ничего не поменялось: те же деревья, те же дома вдалеке за почти полностью опавшей листвой, те же птицы тут поют по утрам. И восходы всё такие же нежные и лёгкие. Может, только ливни каждый раз по-разному отбивают свой ритм.       Антон был в этой библиотеке разве что не с десятки сотен раз, хотя время среди книг течёт совсем по-другому, может, потому что время и вправду — всего лишь социальный конструкт, а в этих повидавших всякого разного книжных полках никакого социума нет и не предвидится.       Но у них всё так же есть кипяток и, кажется, бесконечный кофе; есть пальма в холле, которая, свесив листья, услышала десятки историй и до сих пор хранит их в себе — может, как благодарность за то, что они греют её в самые противные и сильные морозы; есть целая одна общая фотография, которая почему-то, будучи сделанной в городе летом на набережной, хранится в загородном доме родителей Антона; есть одна тайна на двоих — Арсений, который за это время перерыл не одну тысячу архивных дел, рассказал, что наткнулся на отчёт работы наркологического поста, где сообщалось о задержании Леонары в нетрезвом состоянии — конечно, не указано, опьянение алкогольное или наркотическое, да и с репутацией бравой и ярой работницы здравоохранения и с многочисленными связями будь она даже заядлой наркоманкой, мало кто мог об этом догадаться, но факт есть факт, из чего Арсений предполагал вполне справедливым отношение девушки к группе употребляющих инъекционные наркотики; у Антона есть воспоминания о их дружбе с Леонарой, которыми он часто делится и которые остаются такими же светлыми, и есть Арсений, который, несмотря на всё, что он теперь знает про неё, не стремится как-то омрачить память о ней или упрекнуть Антона в чём-то: он просто слушает, смеётся, переживает — живёт прямо под боком, отчего Антон и сам чувствует себя каким-то по-настоящему живым.       У них есть Пётр Иванович, который каждый раз при их виде считает своим долгом поинтересоваться, точно ли они не потерянные братья; у них есть любимый стол в библиотеке, где они замечательно помещаются вдвоём, каждый со своей кипой бумаг; у них есть любимые театральные постановки и фильмы — не всегда одинаковые, одни и те же на двоих, но всегда те, про которые они слушают друг от друга с интересом и уважением; у них есть миллионы мелких деталей, которые они запоминают друг про друга и друг для друга, потому что общение кажется какой-то непосильной задачей, где уставшие взрослые хотят сделать всё идеально, лишь бы без катастрофических ошибок.       И есть одно на двоих понимание, что даже если это и не навсегда, то уж точно теперь надолго.       — Я чувствую, как наш товарищ где-то там сидит и судорожно каждые пять минут напоминает себе о том, что мы ещё здесь. Может, не будем его мучить? — Антон кивает на бумаги, предлагая их собрать и отправиться по домам.       — Так уж и каждые пять минут? — смеётся Арсений. — Ладно уж тебе. Отошёл и ещё не увидел, что свет горит. Скоро выключит, тогда и пойдём.       — Почему он всегда забывает, что мы тут? — Антон делает несколько пометок в тетради карандашом и закрывает какую-то книгу.       Арсений снова глядит наверх.       — Ты когда-нибудь задумывался, насколько весь мир реален? Может, мы для него просто, знаешь, этакие две Азовки — разве что с гор не свистим.       — Азовки свистели с гор?       — Никак не могу знать, — он пожимает плечами и улыбается.       — А кто ж знает? — Антон задаётся вполне логичным вопросом, но свет наконец-то гаснет.       Теперь становится заметно, что небо давно затянулось тучами и с минуты на минуту, кажется, пойдёт снег.       Они выходят вместе, бок о бок, Арсений прикрывает дверь в огромный читальный зал. Проходят мимо охранника, и это уже едва ли не стало традицией: кажется, каждое такое их появление приближает Петра Ивановича к инфаркту или инсульту. По новому обычаю все бумаги, которые остались непросмотренными, отложены на нижнюю полку в столе библиотекарши, чтобы зазря никто не беспокоился — никаких нарушений и никаких ранних подъёмов.       На улице ветра нет, поэтому Антон немного высовывает голову из кокона из шарфа и любуется видом: снег уже не первый, но летит огромными мягкими хлопьями, которые навевают чувство ностальгии по каким-то абстрактным счастливым временам, которых, может, и отродясь не было. Мороз бьёт не так уж сильно, поэтому Антон борется с внутренним желанием попросить Арсения остаться на ночь у него: с одной стороны, никаких транспортных средств уже нет, слишком поздно, а пешком идти всё-таки далеко, а с другой стороны, тот любит прогулки и мог бы счесть это замечательным поводом подышать свежим воздухом. И ему относительно всё равно, что Антон будет волноваться.       — Хочу обнаглеть и остаться у тебя. Что думаешь?       Или всё-таки волнуется.       — Только если никакой работы. И никаких разговоров о работе.       — Это ты вечно рассказываешь мне о своих наночастицах, — парирует Арсений, — так что обещай это сам себе.       — Придётся тогда тебе вырывать меня из гнусных лап трудоголизма самому. Ничего обещать не могу, — Антон уже говорит почти шёпотом, потому что соседи.       — Тогда готовься. Напою тебя тёплым молоком со сладким печеньем.       — У меня нет шансов.