dragon prince

Если спросите, то дело в том, что история его крови непреклонна. Поистине. Так говорю не я, так говорится в писаниях. Так говорят в народе. И передается оно свинцом в их голосе, на их языке; от сестры к брату, от брата к отцу, от дочери к матери. Это шепотом говорят. Тихонько так. Только так. Затем удивленно поднимают брови, но верят, что такова воля Семерых. Семеро кивают. А иначе-то как? Иначе никак. По сути, мы должны это понять — смотрите, вот идет он в красном. Вот идет он, а рядом с ним Темная Сестра, выжженная, острая, льнет к его руке, как вторая кожа. И глаза всех прикованы к его красивому лицу, а уж потом и к холодной стали, потому что валирийская, древняя. Она есть отголоском их общего прошлого. Реального и настоящего. А прошлое надо чтить, потому что будущего не будет. Ускользнет. Растворится. Не успеешь моргнуть. Все работает именно так. Смыкается вокруг них всех кольцом. Взять бы да помолчать, но они не понимают. Берут со столов красное вино и пьют, и пьют, а потом и смеются, и смеются, а потом и говорят. История его крови ужасна — она носит имя Таргариен. Ему от рождения полных двадцать пять Лун, но где-то глубоко под кожей, если присмотреться, где-то под самым сердцем, он осторожно прячет шестнадцатую светлую — она отзывается на имя Рейнира, она есть его Принцессой, она есть дочкой его брата-Короля. Связанные. По рукам, по ногам. По душе. (а по телу?) Она есть его племянницей, а потому все неизменно становится запретным, жарким, вязким и липким, радостным и счастливым, когда он рядом с ней. Всего становится слишком. По самое горло. Вот куда забралось. Защелкнулось капканом. Деймон запросто справляется с противоположным. У него холодный взгляд и тонкие губы. Его телом руководит четкий острый ум, а пальцы его сухие, горячие. Одежда не липнет к животу даже тогда, когда он разбивает очередную армию. На его языке слова, которые произносить просто невозможно — иногда это грязная брань из Блошиного Конца, а иногда это древняя терпкая истина. Которую знает… только она, Рейнира. Ох, Рейнира. Деймон встречается с ней взглядом бегло, с небольшой опаской. Они садятся за одним столом — слишком близко и слишком далеко одновременно. Он осознает, как от нее пахнет. И запах этот растекается вокруг него подобно шелку, подобно ее светлым волосам, подобно тому, как она складывает руки на коленях. По-детски еще, но совсем немного. Она берет и врезается в его голову клинком. Раз, ну и навсегда. Маленький-маленький Дракон. Пламя. Бедный-бедный Деймон. Они вдвоем поистине в заточении, (так чувствуется только ему) и тупо побеждены этим праздником Короля, этими херовыми лордами и их херовыми женами. Этими тупыми дешевыми фокусами — кто за кого выйдет замуж. Рейнира не отводит своих любопытных глаз. — Дядя. И вот оно, разве нет? Вот, как оно все и происходит. Ты улыбаешься, поворачиваешь лицо к ней — смотришь открыто теперь. И кровь бежит по венам, кровь сжимает твое горло пальцами, твои легкие, кровь давит вниз, она заставляет тебя закинуть ногу на ногу. Кровь хочет встретится с ее кровью, а это уже переходит все грани. Потому что — невозможно. Неправильно. Чисто и грязно, больно и сладко. Ритуально. Грешно. Истинно. Нужно. Так нужно, боже-боже. Семеро давятся и откашливаются, когда это все видят. Вообще, Семеро могут сходить нахуй. — Принцесса? Она тоже улыбается. Перенимает от него настроение — робко кусает губу, робко делает глоток красного вина. Притворяется. Совсем немножко. Ей можно. Визерис смотрит и ловит этот момент через весь стол — грубо хмурится, держась за вилку. Ага, не сегодня, папа, давай занимайся чем-то другим, оставь эту тайну. Выметайся из нее. — Твой отец не доволен тем, что ты выбрала это место, — глухо отзывается Деймон, подвигая к себе тарелку с лимонным пирогом; это говорит в нем чистое наблюдение, ну и Рейнира победно усмехается, когда он по-детски поддевает пальцем лимон, а потом подносит его к своим губам. — Брось, дядя, я рядом со своей семьей. Это идеальное место. Минута молчания. А затем: — Позволь предположить. Потому что тут нет очередного Ланнистера? Львы имеют красивый цвет, золотой. Он хорошо идет к нашему красному. К нашему черному. У них светлый отлив, дорогой, чистый. Теплый. Теплый, но не пламенный. Рейнира кривится. Она толкает Деймона локтем, а потом заливается смехом. Должно быть, она родилась маленьким хаосом, а это имеет значение. Присмотритесь. Видите? На ее этот хаос отзывается его собственная густая тьма. — На нас теперь все смотрят, племянница. — Когда тебя волновало что-то подобное, Деймон? Никогда. Ты права. Поебать на них всех. Поэтому, ее очередная попытка толкнуть его локтем — проваливается. Сходит ей на голову лавиной, потому что Принц перехватывает ее пальцы, уводя их руки под стол. Он легко сжимает ее ладонь, не смотрит ей в лицо, а только перед собой. Его взгляд цепляет несколько девушек по ту сторону Зала. Они уже тупо смотрят ему прямо в рот, глупо перешептываются, подмигивают. Внутри живота зарождается тугое пламя. Бьется током, обнажает. Рейнира внезапно сжимает его руку в ответ. Этот жест может значить многое, но в этом случае это - я скучала по тебе. Можете поверить? Внутри солнечного сплетения что-то лопается, отвратительно задевая все остальные участки внутренних органов. Душедробильня, какая-то; Начинает играть музыка. Деймон впадает в какой-то тихий и жаркий транс. Он не знает, как долго они так сидят, переплетая свои пальцы, укрываясь от посторонних глаз. Его сознание полностью и наглухо отключается. Есть только маленькая ладошка и этот запах. Этот херов запах, напоминающий запах сандалового дерева, который дробит по частям его мозг, который ставит отпечаток, выжигает, плавит. И придти в себя через несколько мгновений — проще простого, потому что Рейнира убирает руку только на пять секунд. Она подвигает к себе лимонный торт, а потом проделывает старый-старый фокус — съедает только один лимон, облизывая пальцы. Маленький Дракон. А когда возвращает их к Деймону — он чувствует влагу. Это отрезвляет, возвращает его в этот ужасный Зал, полон лордов. Это приковывает его глаза к рукам под столом. Это посылает импульс в мозг — взять, ощутить, сплестись телами. Зайти глубоко настолько, чтобы потом только выжигать себя металлом из нее. Либо давать свадебную клятву. Раз и навсегда. Он мой, а она моя. Рейнира сильно потирает своим пальцем его ладонь. — Я не могу сидеть рядом со Львом, дядя. Мне предназначен только Дракон. И вот как весь мир рушится, обливаясь кровью. Она принцесса, а он Принц. Ее дядя. Пожалуйста, не оставляй меня — это говорят ее глаза, цепко сплетаясь с его собственными. Пожалуйста, дай уйти, потому что это убьет нас — говорит его сердце. Они прощаются. 1. Глупая осень одевает их всех в теплые одежды, а руки греет каминным огнем, разведенным в холодных комнатах Замка. Что для дракона есть огонь? Что для крови есть вода? Связь. Острая, нужная. Печальная. Она тянется дольше, чем зимы Винтерфелла. У Рейниры прорезается еще один зуб. Она буквально ходит с пальцем во рту, постоянно трогая его — ей кажется, что он врастет ей в щеку, или же хуже… что он исчезнет, а значит она опять будет казаться всем маленькой, маленькой девочкой. Глупости. Нет, не будет. Ей уже исполнилось восемнадцать. Ее уже рассматривают, как большой вкусный кусок королевского мяса, чтобы взять ее руку и сердце и увести подальше от Трона. Сделать ее своей женой. Сделать с ней дурацких детей. Рейнира хмурится. Она ненавидит саму мысль о том, что кто-то будет иметь власть над ней. Что для Принцессы есть брак? Свобода. Она, увлеченная книгой, спускается во двор, кутаясь в теплое платье и накидку. Левая рука держит «Сказание об Эйгоне Завоевателе», а правая нащупывает зуб. Все становится хаосом до тех пор, пока она не садится под каменный навес, удобно устроившись среди забытых богом летних подушек. От них веет холодом. Она читает о том, что Эйгон Первый был истинно красивым. В нем огонь, в нем лед, в нем песня пламени. Она читает о том, что Эйгон был хладнокровен, хотя и Дракон. Смотрит — прижигает, говорит — вносит ясность ума. Она невольно примеряет эти слова на своего дядю, на своего жестокого (так говорит народ) дядю, на своего , который не был при Дворе уже пару лет. Исчез. Пропал. Превратился в жаркие грустные сны каждую ночь, в это вот валирийское наречие, которое слышали только книги Рейниры, потому что оно было обращено только в пустоту. Что это, если не тоска? Что это, если не темная дурная ломка, что сидит и требует его, и требует, и требует? Полностью. Всего. Целого. Его тьма, ну и его понимание. Свет. Эти белые-белые волосы. Эйгон был бы в шоке, если бы узнал про сравнение. Он бы дико засмеялся с этого. Рейнире все равно. Она сосредоточена на мыслях, как и ее палец на зубе. — По-детски, — вдруг произносит низкий голос, ну и ей сперва кажется, что это все не по настоящему; будто придумала она себе, будто видения взяли власть над головой. — Совать руки в рот. Тебе же не восемь. Крах. Высоко в небо, а потом вниз — разбиться в пыль, стереть все кости, соединиться с ничем. Она боится поднять взгляд. Она смотрит на страницу книги, смотрит, и смотрит, и смотрит. Буквы разбегаются, слова рассыпаются, становится грустно и радостно одновременно. Она вдруг полностью и достоверно осознает — она уже давно не маленькая, но он думает по другому. Он всегда видел в ней ребенка. И от этого замирает сердце. Доказывать другим — это одно. Хотеть, чтобы он посмотрел на тебя глазами желания, как на женщину — совершенно другое. Непостижимое. — Здравствуй, дядя. Он просто и обыкновенно садится рядом с ней так, что их ноги, облаченные в одежду — тесно соприкасаются. По спине пробегают мурашки. Пару лет — а чувство такое, что виделись и утром, ну и вчера, ну и Луну назад. Он навсегда врос в ее кожу. — Как твои дела, моя милая племянница? Опять сказки об этом Эйгоне? Что нового на этот раз ты нашла там, наблюдая за его странствиями? Поделишься? Рейнира не поворачивает свое лицо к нему. Она зажмуривает глаза, чувствуя его повсюду. Узнавая запах моря, запах его Дракона, узнавая запах другой женщины. Ей почему-то хочется плакать. Не теми слезами, что будут капать на подбородок, нет. Ей хочется рыдать, захлебываясь воплями, хвататься за воздух, не в состоянии сделать вдох. Она так скучала по нему и так ненавидела его все это время. Она так хотела его, ну и любила. И любит сейчас. — Ничего. Это тебя не касается, Деймон. Он не спешит с выводами, просто наклоняется немного ближе — дыхание на ее шее, губы почти там же. Ему совершенно пусто сейчас, ровно так же, как и ей. Ему совершенно больно сейчас, ровно так же, как и ей. — Маленький Дракон уже не такой и маленький, получается. Как тебе живется теперь? Познала много чего нового? Нет. Без тебя это все пустое, маленькое, мелкое, ненужное. Картонное. Игрушечное. Рейнира зло хмурится, а потом поворачивает лицо и взгляд на Деймона. Она замирает, потому что их губы оказываются в сантиметре друг от друга. Слезы предательски катятся вниз. Такое дурацкое шоу, поистине. Деймон вдруг снимает с себя все маски. Вот он, обычный и близкий — решается, ну и решается, ну и решается. Он осторожно касается ее щеки, а потом и глаз. Стирает большим пальцем соленую влагу, открывает ее рот. Все быстро, как и в жизни. Все остро, как и в жизни. — Где он? Ответа не нужно. Он находит зуб интуитивно. Надавливает на него. Пробует его. Потом опускает палец и касается внутренней стороны ее щеки. Рейнира инстинктивно закрывает рот — теперь Деймон в горячем плену. Он буквально превращается в пламя. Что для Таргариена есть пламя? Свобода. И выглядит это горячо, неправильно, правильно, господи-боже, так правильно. Деймон устремляет свой взгляд туда, где ее губы плотно удерживают его. Он медлит несколько секунд, а потом вытаскивает палец. — По-детски, — глупо сообщает Рейнира. — Совать руки в рот. Тебе же не восемь. Она поднимается, оставляет книгу. Убегает. Деймон замирает, а потом начинает хохотать. Он опять оставляет ее одну — как и множество раз до этого, но все еще чувствует как бьется его больное сердце в этом больном горле. Они оба заболели. И кровь уже никого тут не спасет. Пустые залы на Драконьем Камне знают, что прячется за всем этим. 2. Бежать друг от друга — это как танцевать танец. С поломанными ногами. С поломанными руками. С любовью, которая затаилась под кожей. Остаёшься, ну или уйдешь? 3. Она снится ему месяцами. Во снах она выглядит красиво, слишком по-особенному. С этим вот взрослым взглядом, с этими взрослыми глазами. Магия. Нет слов, чтобы описать. Есть чувства, но они требуют больше, чем просто слов. Вы должны понять. В реальности Деймон списывает это все на свое большое огромное блядское воображение. До тех пор, пока не находит одну старинную книгу в библиотеке Пентоса. Книга эта про связь, про кровь, про традиции. Книга эта про второй брак, про желание, про страхи. Книга эта про все неправильное, которое чувствуется правильным. И дальше все идет так, как и должно. Он заявляется к Рейнире немного пьяным, совершенно очарованным и до жуть покалеченным изнутри. Полу-мертвым, полу-живым. Он вваливается в ее покои, перед этим удостоверившись, что ее два темноволосых пацана будут не в поле его внимания. Пусть найдут во что поиграть. Пусть разъебут лица детям Визериса от этой суки Хайтауэр. Пусть на хер сотрут в порошок ее и всех этих мудаков рыцарей-защитников. Главное, чтобы было весело. По факту. Рейнира одна на кровати, у нее в руках книга, в которой сказки. Она взрослая. Все ее зубы уже выросли. Все части души и сердца раскрошились. Теперь там пусто и выжжено, теперь там темно. — Ты пьян. Что нового скажешь, а? — Но я пришел. Пришел. К тебе. Я тут. Я больше- никогда не уйду. Они встречаются взглядами. Столько лет, сколько боли и столько слов. Столько связи и понимания на двоих. Она была слишком маленькой тогда, чтобы это испытать. Он был слишком жесток для этого мира, чтобы такое вообще узнать. — И уйдешь обратно, Деймон. Поэтому, сделай это сейчас. Давай не будем играть. Играть. Он криво усмехается. Он ловко захлопывает дверь на засов. Ему резко становится поебать на все, что происходит за стенами этой спальни. У него полный сдвиг по фазе. И тут есть только одно спасение. Для них обоих. — Не могу, дорогая. Мы — одно целое. Время сходится кольцом. Они опять вместе. Если спросите, то дело в том, что история его крови безумно кровавая. Поистине. Так говорю не я, так говорится в писаниях. Так говорят в народе. И передается она надломанной нежностью в его голосе, мокрым языком его, когда он касается губ Рейниры, проникая ей в рот сразу же. И случается новый мир, когда она обхватывает его руками, отвечая на поцелуи. А потом и в те самые моменты, когда он ставит большие красные пятна губами у нее на шее, на ее груди, на внутренней стороне ее бедра. Когда он — горячий, мокрый, живой, — трахает ее пальцами. А она шепчет его имя, цепляется руками за его плечи. Когда он — без масок и всего прочего — в ней. Глубоко. Горячо. Долго. А она задыхается, и это так похоже на желание выплакать из себя все то, что было. Заново родиться. Они так долго тянули с этим. Так долго. Это было похоже на медленную мучительную смерть, но теперь они одно целое; Прямо сейчас. Его пальцы знают ее тело по памяти, потому что ее тело было в его сознании целых десять лет. Его губы знают ее губы, потому что они рождены были для того, чтобы их целовал Таргариен. Его душа знает ее душу, потому что… Что ж, есть легенда, что когда-то двое людей, которые встречались в прошлой жизни — теперь в этой могут без слов понимать друг друга и чувствовать. Рейнира подарит ему ребенка. 4. Нам не спасти ни ее, ни его. Там уже некого спасать.