In vitro

[Мох] Флаке торопливо разливает чай по чашкам. Холодно: никак не согреться. Но что он? Переживёт. Зато его гости нуждаются в тепле особенно. Этим вечером Флаке отпер дверь своему товарищу Кристофу Шнайдеру, его жене Ульрике и их сыновьям. Дум попросил укрытия, на все распросы отвечал односложно. Потом, правда, расщедрился на целую фразу: - Флаке, мы обошли закон о семье, который ввели недавно. Так что мы теперь вне закона, извини за каламбур. Я не могу от тебя требовать укрытия надолго: это опасно, но хотя бы на ночь. - Да, да, только хватит об этом, - бесцветным голосом перебила Ульрика. Давайте о чём-нибудь хорошем. Кристиан, расскажи нам о, - она оглянулась, скользнула глазами по цветочным горшкам, где росло всё несъдобное для кошек, - о мхе, например. Ты же изучал биологию, так? Ты же хотел быть врачом. Флаке растерялся. "Мох? Ну, мох так мох. Мох очень похож на зелёный бархат. Этим бархатом драпируют убитые колонны старинных зданий, за эти бархатом, как за покрывалом, прячут морщинистые лица старые камни. Мох появляется там, где нет почти ничего видимого глазом. Его изумрудные заплатки расцветают на бетонных плитах и крышах, а потом на этом месте прорастает  и что-то более значительное: берёзы, например, или хотя бы одуванчики. Ты когда-нибудь видела берёзу на крыше? Разумеется, совсем тоненькую берёзу. Она так отчаянно рвётся к небу, хотя её, совершенно точно срубят. Её срубят, а мох останется. Мох - траурное покрывало уснувших деревень  и заброшенных зданий. В старой усадьбе П. моховая драпиовка украшает все камни и стены, а над пушистой зелёной тканью возвышаются буснками на ножках головки-коробочки спорофитов.  Когда я впервые был в П. , мне было всего двенадцать лет, представляешь? Я тогда был очень увлечён биологией, я горел этим, хотя мало понимал, что, собственно, это за наука. Но в то время было важно не столько то, зачем мы здесь, сколько ощущение свободы. Родители остались в трёх часх самолётом, а учительница не особо строила нас. Это было, как свежий поток ветра, как выбраться после чтения под одеялом в сад ночью. Я купил бутылку лимонада в первый же день и выпил её всю. Я был абсолютно счастлив. Мои товарищи, конечно, использовали ситуацию по максимуму и умудрялись играть в бутылочку вечерами, пока я зубрил материал с лекций нашей образовательной поездки. Мне не хотелось быть с ними, нет. Я любил одиночество, я смаковал его. Я рассматривал спорофиты мхов и любовался одичавшим пейзажем". - А почему ты оставил биологию и медицину? У тебя же не мало достижений, ты был не последним учеником в школе по этой дисциплине, успешно поступил... - Знаешь, не моё это. Во всяком случае, музыка меня выбрала, я не смог ей противиться. Да и как бы я свободно разъезжал по миру в наше-то время? "Наше время" звучало удручающе, Ульрика поёжилась. Никогда не стоит забывать, где и когда они живут. - Я знаю, что не в праве требовать от вас всех поддержки и общаний, что всё закончится и мы будем жить в мире. Но очень хочется верить, что этот ад, наконец, прекратится. - Рано или поздно прекратится. Надеюсь, к тому моменту, когда у них, - Кристиан кивнул в сторону спящих мальчиков, - появятся дети. И им не придётся бегать, подобно зверям в сезон охоты. - Знаете, почему я так люблю смотреть на мох? - невпопад начал Флаке, - мох - это же огромная сила, это живая вечность. На мёртвой земле он выстилает почву, он участвует в разрушении гор и огромных зданий. Этот маленький робкий мох - он не крушит и не дерётся, но его тихая жизнь точет камень. [Закрытая дверь] Никого не оказалось. Дверь была наглухо заперта. Здание голосило пёстрыми окнами, надвигалось своей громадой, словно айсберг. Небо вспыхнул угрожающе-алым огнём заката, облака почернели. Они ползли медленно, неумолимо, они тащили за собой темноту сырого леса. Что там, в лесу? Нет посторонних глаз, и значит, нет возможности напороться на патруль, или на доносчика, или ещё на кого-то, кто может сдать. Но там, в темноте, может прятаться дикий зверь, или, того хуже, другие беглецы от закона, только по иной статье. Холодный лес не сулил ничего хорошего матери с детьми, но он был открыт. А дверь закрыта. На стук никто не отвечал, замок не поддавался ни на какие манипуляции. Шнайдер оказались зажаты между жутким лесом и этой безразлично дверью. - Похоже, здесь никто не живёт. Странно. Флаке же обещал, что будет квартира у какого-то надёжного человека. - Может, его тоже взяли? - голос Ульрики дрогнул. Не исключено, что за квартирой следят, а значит, что их уже засекли, и что теперь им пора у носить ноги из города. Видимо, всё-таки в лес. - Я думаю, что стоит отойти отсюда пока. Мало ли что. Вдруг кто заметит. Шнайдер оглядел стену дома: глухая, высокая, с влитыми окошечками. А внизу - двери, двери, двери. Запертые, разумеется. Его семья: загнанная жена, замученные бегством сыновья и он сам, чего уж тут таиться, - все оказались заперты в ловушке из людского равнодушия. Дверь закрыта. Выхода нет. - Где мы будем ночевать? - Ульрика поёжилась. Хотя сентябрьский дни радовали теплом, ночи были уже по-осеннему холодными. Шнайдер взглянул на жену: во всем её образе читалась какая-то обречённость. Дети вцепились в материнскую юбку, бедные. Смотрят на него с надёждой, ждут спасения. А от кого им ещё его ждать? Отец - самый большой и сильный, кого они знают. Но если бы он мог что-то сделать против миллионов закрытых дверей, против всей этой проклятой системы, против людей, поверивших этой системе, против ушастых стен, против целого мира? Но сейчас его детям нужен тёплый угол для ночлега, а значит, не время предаваться меланхолии. Дверь закрыта. Дверь не пробьёшь и сломаешь. А вот окно - вполне. Кристоф Шнайдер бессовестно разбивает первым попавшимся камнем ближайшее к двери окошко, в надежде, что так они смогут попасть внутрь. Если там никого нет, то какая разница? Осколки водопадом осыпаются к ногам Шнайдеров. Ульрика в ужасе отскакивает, Кристоф откидывает камень в сторону. - Давай я тебя подсажу. Кто бы мог подумать, что его жена в этом драном красном платье будет так удивительно смотреться на фоне белой облезлой двери в тёмно-синих сумерках. Проём окна чернел рядом совершенно естественно как часть общей картины. - Давай. Они забираются в пустую чужую квартиру, которую Флаке назвал надёжной. Недавние опасения Ульрики насчёт слежки забылись моментально: так они устали. Шнайдер заткнул каким-то одеялом разбитое окно и поплёлся спать. Теперь закрытая намертво дверь казалась залогом безопасности. [Плетёный браслет] Пауль как всегда улыбался. Встретить улыбающегося человека в последнее время было примерно так же вероятно, как выиграть лотерею. - О, привет, так это была твоя квартира? - Шнайдер с трудом продрал глаза и улыбнулся в ответ. - Как видишь. Мне весточка от Флаке пришла, что появится семья с детишками, и что семью надо укрыть. Не думал, что это будете вы. - Как долго мы можем у тебя оставаться? - Думаю, не больше суток. Мало ли, кто вас видел. Я могу завтра отвести вас из города, куда-нибудь подальше от лишних глаз. Осталось только придумать, куда именно. - Что это? - Где? Шнайдер коснулся запястья друга, где находился потёртый плетёный браслет. Нитки давно выгорели и от прежней пестроты ничего не осталось; одинокая чёрная бусина держалась на честном слове, хотя по орнаменту подразумевалось, что их должно быть больше. - А, ты про феньку, - Пауль внезапно стал серьёзным, - воспоминания о нашей грешно юности. Нашей общей юности. Это же ты мне подарил, не помню только, зачем. - На день рождения. Это был первый год группы, помнишь? Пауль невнятно мотнул головой. Говорить обоиим сразу перехотелось, да и о чём говорить. Браслет был сплетён во времена, когда свобода была везде и во всём - во времена молодости. Воздух пьянил, солнце сияло, небо казалось непреодолимое высоким и одновременно невероятно близким. Все дороги манили, весь мир лежал у ног. Никто тогда не знал про то, что однажды власть сменится, а мир погрязнет в войнах. Они тогда горели музыкой и свободой, отчаянно пытались надышаться своей юностью, прежде чем придётся повзрослеть и поскучнеть. Самое страшное, как виделось оттуда, - говорить об оплате счетов, повышении цен на макороны и коммуналку. А теперь оказалось, что это всё ерунда. Счастье - это когда у тебя есть дом, уверенность в завтрашнем дне и еда. Теперь у Шнайдера не было ничего. Когда-то бродяжнический образ жизни казался ему идеалом, а сейчас он его проклинал. И ладно он, взрослый крепкий мужчина, но сыновья и жена - они точно должны так жить. Они не заслужили такой жизни, а он, наверное, так платит за свои былые грехи. Мечтал колесить по свету, как перекати-поле? Получай! - Портвейн будешь? - спросил Пауль как в старые добрые времена. Сколько они выпили за свою юность? Что они пили? Всякую дрянь. Курили тоже самое дешёвое и противное. Но запах, вырвавшийся из открытой бутылки, словно джин, напоминал о былой свободе. - Давай, всё равно не спится. Чёртов браслет. Он выцвел вместе с ними. Ничего не осталось от былой яркости. Бусины побились, наверное, когда Пауль ронял подарок друга или падал сам. Нитки растереблены кое-где даже до тонких волокон - наверное, это Пауль мучил браслет когда нервничал. Интересно, как часто он нервничал в последние десять лет? Впрочем, если терзать нитки всякий раз, когда ситуация тревожная, то можно совсем уничтожить несчастную феньку. Такие времена. - Я его лет двадцать не снимал. Он удивительно хорошо сохранился. - Немецкое качество, - ухмыльнулся Шнайдер. - Когда совсем хреново, посмотришь и улыбнёшься. Помнишь, как мы играли все вместе? - Ты давно не выходил на связь. - Я пытался вырваться из Восточной Европы, все границы перекрыты. - Сколько ты там был? - Года три. И, кстати, я придумал, куда вас отвести. Тилль живёт рядом с лесом, там народу немного. Выезжать придётся сразу после комендантского часа, когда на дорогах пусто и охрана меняется, так безопаснее. - С утра, что ли? - Да, через сутки. А пока передохни. Из еды только макароны, не обессудь. - Неужели нормальная еда? - Три пачки. Сыра немного есть. - Ульрика тебя расцелует. Мы давно уже не ели, у младшего ноги подкашиваются от голода. Ты святой. Спасибо. - На здоровье. Ты же помнишь, мы с тобой всегда делились и сигаретами, и бухлом, и последним бутербродом. Ничего не изменилось, Дум, - Пауль снова улыбнулся и слегка коснулся браслета. Шнайдеру резко захотелось спать. Он впервые за долгое время почувствовал себя спокойно. У него есть друзья, ему есть на кого опереться. Ничего не изменилось, это точно. У него где-то в кармане рюкзака должен быть такой же плетёный браслет, только более целый, давным-давно забытый. [Слепой кот] Он смотрел в пустоту невидящими глазами. Мир вокруг существовал, он ощущался совершенно отчётливо, но увидеть его невозможно. Пахло морозом, мышами и мусором. Холод пробирал до костей. Мокрый снег налипал на шерсть, отчего та смерзалась в сосульки. Лапы немели. Он точно знал, что шерсть его белая, а глаза голубые. Так говорили все, а ещё именно эти объясняли его слепоту. "Всё белые коты с голубыми глазами слепы", - так и говорили. Он, конечно, не знал, что такое "белый" или "голубой", но отлично запомнил эти два слова. Людей и машин вокруг не было, только ветки покачивались и тихо скрипели стволы. Хорошо, очень хорошо - безопасно. Он мог рассчитывать на свой слух вполне: слух у него безупречный. Это всегда так: если не хватает чего-то одного, то с лихвой компенсируется другим. Так водится  и у людей, и у котов, и вообще у всех. У кошачьих, правда, всё намного острее: нюх, слух, обоняние, зрение. Его замечание насчёт зрения не касается. Куда именно идти - непонятно. Зато понятно, зачем. Ему нужно питаться, нужно укрыться от лютого холода. Где? Дурацкий вопрос. Он шёл по запаху к помойке, в надежде отрыть что-нибудь съедобное. Он был слишком голоден и слишком увлечён поиском пищи, чтобы обращать внимание на что-либо ещё. Например, на то, что опасность может подкрасться сзади. Так повелось: людишки считают себя самыми сильными, а нападать умеют только со спины. Даже на него, на слепого кота, накинулись именно так. Доесть не получилось, пришлось выпустить когти и махать лапами во все возможные стороны. В этом был весь ужас и самое унижение: он не видел врага в лицо. Шум и обилие человеческих запахов были теперь повсюду. Слишком быстро и слишком ошеломляюще. Мир был тёмным и мучительно бессловесным, его полностью заполнял резкая боль, прошедшая вдоль позвоночника. "За хвост дёрнули", - догадался он. Дальше было ещё больнее: его пинали, в него тыкали чем-то очень горячим, наверное, сигареты тушили. Потом он немного пришёл в себя и ощутил тепло совсем рядом со своей мордой. Тело среагировало мгновенно, куда быстрее, чем мозг успел что-то понять. Кот резко отпрыгнул в сторону, наугад махнул лапой с выпущенными когтями - человек рядом взвизгнул - и бросился бежать. Мир был тёмным, но абсолютно ясным. Мозги пришли в порядок, нос и уши включились на полную мощность  и теперь сомнений, куда бежать, не было. Он отдышался только под трубой теплотрассы, где, казалось, жил всё время. Наверное, не будь он таким уставшим, то сразу учуял бы собак. Теплотрасса общая, он здесь не один и его соседству не рады. Снова пришлось убегать, на этот раз даже быстрее, потому что собачьи лапы куда быстрее человеческих. Он удирал, удирал из последних сил, удирал в неизвестность, где не пахло псиной и не слышалось лая. Он бы мог как другие кошки, просто залезть повыше, но он не видел ничего подходящего. Он вообще ничего не видел. Но потом всё закончилось: собаки пропали. Он забился куда-то между бетонными плитами всё под той же теплотрассой. Здесь не так холодно, как снаружи, но тело всё равно пробирала дрожь. Глаза отчего-то слезились. Хотелось, как в детстве, мяукнуть, позвать маму, чтобы та сгорела, накормила. Но мамы уже очень давно нет рядом, он совсем один. Тихий звук, похожий на плач, вырвался из него. Шнайдер застонал и проснулся. В глаза ударил блёклый свет ночника, освещавший маленькую комнату. Что за хрень ему приснилась? [Письмо в конверте] Здравствуй, Оливер Шнайдер. Очень хорошо, что ты читаешь это письмо, потому что если это всё-таки случилось, значит, ты вырос. А если ты вырос, значит, всё, что творится сейчас, закончилось. Очень жаль, что ты не сможешь написать ответное письмо, ведь мне жутко интересно, как там у тебя всё, и прочитал ли ты это вообще. Я не знаю точно, почему постоянно должны куда-то бежать. Вернее, знаю, но не понимаю. Семья, если ты помнишь, в наше время вне закона. Это, наверное, правильно, если рассуждать здраво. Так говорят по телевизору, по радио, так пишут в интернете: Земля перенаселена, численность людей нужно контролировать, чтобы всем было лучше. Мама говорит, что детей делают в пробирках, я не знаю, как это. А ещё, чтобы дети не получались сами (я тоже не знаю, как так бывает), людям делают какие-то операции и что-то перетягивают. Нужно подписать кучу бумажек, чтобы вступить в брак, нужно подписать кучу бумажек, чтобы завести ребёнка, и то могут не разрешить. Но нас с братом сделали не в пробирке, поэтому за нами гонятся. Оливер, я надеюсь, у вас закончилась эта ерунда? Если не кончились, то, пожалуйста, сделай революцию. Ты уже большой и сильный, ты сможешь это сделать. Ты же помнишь, сколько пришлось в детстве прятаться и удирать. Наверное, это не нравится не мне одному. Не мне одному не нравится, что совсем нет мяса. Я пробовал пару раз - это очень вкусно, но в магазинах такое не продают, потому что выращивание скота способствуют выделению парниковых газов, от этого случается потепление и мы все можем умереть. Сейчас почти никого не выращивают, но всё равно каждый год всё теплее. Кстати, я так и не узнал, откуда было то мясо. Может, оно было искусственное, из стволовых клеток, я слышал от дяди Флаке про такое. Про нас говорят, что мы эгоисты, и это, наверное, правильно. Правильно, но зачем нас сажать в тюрьму? Папа сказал, что нас посадят в тюрьму, если поймают, а я не хочу сидеть там. Там плохо кормят, не дают гулять, там меня разлучат с мамой, папой, братиком, там мне, скорее всего будут очень много говорить, какой я эгоист, что на забочусь у будущем человечества, о том, какие мои родители эгоисты. Лучше бегать, чем так жить. Я не хочу сидеть в тюрьме слушать плохое про свою семью. Ты же меня понимаешь, Оливер? Сейчас все спят, а мне никак не спится, хотя мы давно нигде не останавливались ночевать. Мы сбежали из квартиры на дачу, потом с дачи - на улицу, потом нас приютил дядя Флаке. Он нас накормил вкусным супом и отвёз поближе квартире, где мы сейчас. Это надёжная квартира, раз в ней можно спать и не бояться, что за тобой придут, но дядя Пауль говорил папе, что здесь можно оставаться не больше суток, и что потом нам придётся ехать куда-то  в лес потому что там нет людей и там живёт ещё один папин друг. Оливер, я надеюсь, ты завёл себе таких же надёжных друзей, чтобы всегда можно было положиться. Это действительно круто. А ещё было бы неплохо, если бы им не пришлось тебя вручать. Когда всё закончится, то я попрошу папу собрать всех его друзей за одним столом. Я подарю им всем подарки, потому что очень им благодарен. А ещё я попрошу, чтобы меня научили играть на гитаре, потому что это круто и я буду нравиться всем девочкам, так сказал дядя Пауль. Ты ведь играешь на гитаре, Оливер? Или я стану барабанщиком, как папа, - это тоже весело! Кто ты сейчас? Мне очень интересно. Ты меня услышишь, когда прочитаешь это письмо. Ты будешь уже совсем большой и, наверное, очень удивишься, что меня слышно. А мне всё же очень хочется, чтобы ты это прочёл. Оливер, я надеюсь , ты не умер от холода под трубами или от голода в тюрьме, а вся семья цела, как и папниы друзья - они классные ребята. У тебя впереди должно быть много планов и идей, потому что ты взрослый. Если тебе не разрешат, ты можешь пойти, поругаться с тем, кто не разрешает, и проблема решена. Папа и мама говорят, что они одни ничего не могут поделать против всего мира, даже вместе с папиными друзьями, но у тебя, наверное, будет больше друзей. Вы вместе пойдёте и разберётесь. Или кто-то это сделает раньше. Оливер, я надеюсь, ты действительно такой большой и сильный, каким я тебя представляю, потому что оставаться маленьким и слабым я не хочу. На конверте, разрисованном цветными карандашами значилось: " С приветом от маленького Оливера Шнайдера, большому Оливеру Шнайдер!" [Потерянная игрушка] Выехали, как и хотели, затемно. День передыха, безусловно, пошёл на пользу: Шнайдеры приобрели человеческий вид, Пауль как-то умудрился разведать маршрут до Тилля, хотел сначала весточку ему отправить, да побоялся, что перехватят. Вещи в машину погрузили в попыхах, благо, грузить было немного. Парочка чемоданов и рюкзак заняли мало места в багажнике, сумочку Ульрика взяла в салон, младшенький вцепился в плюшевую мышь с несоразмерно длинными лапами. Непонятно, как за всё время скитаний ребёнок её не посеял. Мышь была огромная, толстопузая, с глазками-бусинками, накрепко пришитыми мамой вместо фабричных приклеенных. Это смотрелось очень трогательно: младший сынишка Дума - от горшка два вершка - и мышь эта здоровущая, почти с него самого. Малыш топтался рядом со старшими, пытался пристроить свою подругу то в салон, то в багажник, то к брату, но его постоянно отпихивали: не до тебя, мол. Мальчик суетилися с мышой всё утро, пока собирались, а когда отъехали от дома, оказалось, что игрушка пропала. Ульрика обернулась: на свежем снегу виделось что-то серое. Но  над горизонтом уже забрезжила робкая полоска рассвета - назад нельзя. Младший начал было хныкать, но тут же замолк. Видимо, и он понимал особенность ситуации. Дом остался за поворотом, машина помчалась прочь от города, от игрушки, потерянной уставшим ребёнком. Мелкий снежок потихоньку засыпал следы беглецов. Когда город проснулся, люди выползли из своих домов, словно муравьи. Пустынные улицы скоро наполнились суетой и шумом, отчего сходство с муравейником стало ещё больше. Фрау Холле тоже выглянула из своего двора-колодца. Ей почему-то приятно было ощущать, что люди вокруг торопятся, а ей спешить никуда не надо. Она уже достаточно пожила и посуетилась, теперь можно и отдохнуть. А люди, люди, сколько она на них смотрит, всё никак не уймутся. Бестолковые. Под ногу попало что-то мягкое и упругое. Мышь! Плюшевая мышь. Несуразная игрушка выглядела слишком жалко и одиноко. Фрау Холле безошибочно определила, что мышка пренадлежала ребёнку. Подобного рода нелепые существа привлекают только детей, взрослые же стремятся купить что-нибудь красивое. В конце концов, никто не подарит девушке мышь в придачу к букету. Но это было не главное; мышонок казался настолько несчастным, насколько может быть только потерявшийся друг. Не за себя он переживал, а за малыша, обронившего его. У игрушек всегда именно так. Женщина покрутила мыша в руках: симпатичный, несмотря на общую несуразность. В его случае это даже хорошо, а для ребёнка - ещё лучше: здорово, что он умеет любить не только красивые безделушки. Снег подала всё увереннее и наглее, покрывая белой краской утренний город. Фрау Холле подняла глаза к небу. Зачем потерялась эта бедная мышь? Напомнит ли о потерянной семье кому-то, кто вырос в интернате уже при новом режиме, всколыхнёт ли душу паре, которой не дали разрешения завести детей? Большинство подростков с четырнадцати лет сейчас не жили с родителями, а в специальных заведениях, где им грамотно промывали мозги в рамках новой идеологии. Институт семьи - замечательно, дети - замечательно, но не тебе решать, что с этими детьми делать и когда их вообще заводить. А главное - с кем. Жить, конечно, можно с кем угодно, но своему биологическом материалу ты не хозяин. Если у партнёра имеется какая-нибудь генетическая болячка, то ребёнка с ним завести не разрешат. Странные существа - люди: то множатся бездумно, точно кролики, то обдуманность до абсурда доводят. Снег скрыл следы от всех посторонних глаз, но не от фрау Холле, она читала даже потерянные следы на снегу. Видимо, на отъехавшей ранним утром машине и уехал хозяиин мышки. Куда они так спешили? Фрау Холле вздохнула: бывает что пары и без чьего-то ведома заводят детей, это карается очень сурово. Кто бы мог подумать, что мать с детьми - образ, из века в век почитаемый - окажется теперь вне закона. Женщина прошептала слова благословения вслед беглецам (в том, что это беглецы сомнений у неё не осталось). Метель быстро стихла, успев, однако, замести дороги в городе. В воздухе звенел лёгкий морозец, небо сияло чистотой. Фрау Холле вместе с одинокой мышью миражом расстаяла в воздухе, оставив после себя лишь прозрачное серебристое облачко. Она давно отошла от дел, но время от времени ей приходится колдовать. Бывает, что подарок от Госпожи Метелицы просто жизненно необходим. [Чёрные птицы] В доме у Тилля было удивительно тепло. Он сам удивлялся, как ему удалось так хорошо протопить помещение, которое раньше казалось довольно большим. Теперь дом сжался до одного стола с включённой лампой. Написать. Надо написать это. Что - это? Мысли словно за стеклом или словно тени: они ясно ощущались, почти виделись, но поймать их и перевести в текст никак не выходило. Это бесило. Писать стихи уже не хотелось, а не писать - верная дорога к безумию, которое не за горами. Поди, не сойди с ума, когда вся твоя жизнь рухнула под откос. Эпатаж не в чести. Ясное дело, всегда находились толпы моралистов, готовых освистать его творения, его стихи. Но в этом и была вся соль: он дразнит публику, он щекочет нервы людям по ту сторону экрана или сцены. Они любят это, как всё запретное. Сейчас творчество превратилось из запретного в запрещённое. "Ваше, извините, творчество пропогандирует насилие и необдуманные неумеренные любовные похождения. Что решат люди? Что могут жить, как хотят? Нам нужны здоровые семьи, здоровая нация, а не сборище озабоченных наркоманов. Это всеобщая тенденция, не обессудьте. Дети делаются из лучших клеток, имеющихся в фондах, взрослые лечатся только тогда, когда это имеет смысл. Всё строго контролируется и поэтому всё работает хорошо. А ваши тексты... Это нечто" Его не печатали. Их с парнями песни нигде не крутили, а свет видели лишь два, хотя накопилось материала штук на семь. Аккаунты отслежтвали, самиздат уничтожали. Самого Тилля однажды на пару лет замели в тюрьму, ему казалось, что там за ним меньше надзирли. Дома он пил. Много пил. Плотничал, плёл корзины, как в молодости. Люди из ближайшего села его любили. Всё в порядке. Но писать нельзя. Разве что в стол. Тьма зашевелилась. А потом вдруг закаркала безумно, страшно и разлетелись миллионом чёрных птиц. Когти царапали его лицо, клювы добили в голову. Мертвец. Мертвец! Чёрные птицы учуяли мертвечину и нашли именно его. Он хоронили себя под литрами вермута, водки, пива, а чаще - в бутылях какой-то бормотухи, купленной с рук. Алкоголь было не просто раздобыть - люди делали сами. Ему можно было делать, что угодно: он своих детей уже сделал. Он нации не интересен. Птицы били его крыльями, клевали - добивали. Мертвец ли? От перьев разило самогоном, а из клювов несло перегаром так, что и задознутся не долго. Вот она смерть. Он сам позвал её, сам принял. Он дал им право себя клевать. Было больно и мерзко. Мерзко, потому что унизительно. Каким его найдут? В куче птичьего дерьма и собственной блевотине? Птицы клевали сильнее, даже кровь теперь хлестала. Или это он о разбитую бутылку порезался. Дышать невощможно: спёртый воздух и перья повсюду. Мертвец. Сам себе сделал склеп из зелёного стекла. А образ-то ничего, поэтичный. В мозгу вмиг стало ясно. Тилль рванулся к столу. Писать! Да, не прочтут, ну и что же! Птицы не давали пробиться, терщали сильнее, но он махал могучит руками, отгоняя их, кричал что-то и всё рвался к письменному столу. Темно. Мерзкие птицы выпили весь свет, лампочка помигала и сгорела. Тилль распазгул окно. Твою налево, как холодно! Протрезвел моментально. Это алкоголь его грел, зараза. Он бы и замёрз тут. А от всех птиц на окне остался один несчастный голубь с бумажкой, привязанный к лапке. Это что? Почта? В наше время? Тилль щипнул себя, но глюк не прошёл. Мужчина посмеялся, отвязал письмо, прочёл: "Едем к тебе, так как у тебя тише всего. Голубем письмо, чтобы не перехватили". -Да уж, кто догадается сейчас голубей проверять? - усмехнулся Тилль и продолжил читать: "Шнайдер с семейством нуждаются в обжище, я надеюсь, ты не против. P. S. Голубя покорми. Пауль" Тилль насыпал почтальону крошек и помчался рубить дрова. Пусть в его доме всем будет тепло и светло - никакиж чёрных птиц. [Вой] Вой страшный. Жуть до костей пробирает. Ульрика вспоминает своё детство, школьный поход, такой же глухой лес и себя в палатке. И этот вой. Взрослые тогда переполошились, забегали, засуетились. А они, ребята, просто прижалась друг к другу и тряслись всю ночь. Оказывается, в этом чёртовом лесу, который так близок к городу, могли быть волки. Вроде всё безопасно, но теоретически... Летом волки не нападают на людей, как правило. Но мало ли, что взбредёт этой животине в голову? Ульрика боялась, боялась как никогда. Её волками с детства пугали. Конечно, в этом не было ничего особенного: подумаешь, "придёт серенький волчок, и ухватит за бочок, и утащит во лесок под ракитовый кусток" или укусит за бочок этот дурацкий волчок, неважно. Всё нормальные дети к волчку относились спокойно, а её он до чёртиков страшил. Волчок же вовсе не безобидный: семеро козлят, три поросёнка, Красная Шапочка - это лишь малая часть всех жертв серого чудовища. Потом Ульрика подросла, почитала про волшебные сказки и узнала, что главный страх детства - всего лишь метафора зверя в человеке. Не стоит бояться волчка. Стоит бояться людей. Настоящие дикие волки людей боятся и нападают довольно редко, зато человек человека с радостью готов терзать, и встреча с такими психами куда более вероятна. Эта мысль юную Ульрику здорово увлекла, и интерес затмил все страхи: она стала заниматься психологией, да как! Теперь человеческое сознание - тёмный лес, откуда она выгонит всех волков. Больше она не Красная Шапочка, не жертва. Она - охотница, а её оружие - наука. Как это было наивно! Она сейчас сама, как затравленная волчица, мечится, пытается спрятаться от врагов. За своих малышей она готова перегрызть глотку, она до последнего будет отстаивать их свободу. Ульрику гнали звери пострашнее всех существующих, гнали неумоломо. Сколько раз она в ужасе просыпалась, когда слышались шаги за дверью? Когда в последний раз засыпала без газового пистолета под подушкой? Затравленная женщина, она теперь жила новыми страхами, куда более насущными. И вот снова этот проклятый вой. Голос детского страха отсюда кажется даже смешным. - Мам, это кто? Волк? - интересуется Оливер. - Да, милый, наверное. Ты не боишься? - Мам, а он нас не заберёт в интернат? - Нет. - Тогда не боюсь. - Вот и хорошо. Ульрика целует детей перед сном и выходит на крыльцо дома. Вокруг ограда, у Тилля есть ружьё - им не страшны волки. Но волков и не боится никто. Окргу оглашает короткий тоненький вой - вой отчаявшейся матери. [Оторопь] Ульрика поежилась, приходя в себя. Наверное, всех перебудила и напугала. Но душа так болела, что не закричать было нельзя - её просто разорвало бы изнутри. Было бы неплохо остыть и привести мысли в порядок: она мать, значит, должна защищать и оберегать своих детей. Им нужна адекватная мама. А ещё она психолог. Она была не последним специалистом, она отлично справлялась с любой работой - с собой ли ей не справиться? Условия, конечно, поменялись, но на то она и профессионал, чтобы работать в любых условиях. Хотя, конечно, ей не доводилось работать с собой, собственными страхом и напряжением такой степени тяжести. Отстраниться и смотреть на чужую боль куда проще, а пока себя в порядок не приведёшь, к другим лезть не стоит, чтобы хуже не было. Вдох-выдох. Всё хорошо. Они в относительной безопасности. Ульрика облокотилась на перила крыльца. Пока не получилось расслабить ни одну мышцу тела, внутри всё сжималось в пружину. Вдох-выдох. На заборе мелькнула мужская тень. Ульрика моментально сжалась. Фигура человека не была видна, но женщина нутром чувствовала, что он где-то рядом. - Покажись! Я видела тебя! - прохрипела она. Ответом была тишина. Ветер пронёсся через двор, прошуршав листвой. Где-то что-то хрустнуло, упала шишка. Слишком много звуков для безопасной обстановки. Ульрика честно попробовала шевелиться, но ничего не вышло. Тело похолодело и покрылось липким потом. Беда! Беда! А она даже предупредить никого не может. Её дети видят десятый сон, её муж, наверное, тоже. Помочь, защитить невозможно, хотя ещё несколько минут назад она голосила на всю округу. И ведь в доме никто не проснулся. А что, если их уже убили? Оцепенение затянуло её ещё сильнее. Женщина почувствовала, как капелька холодного пота пробежала вдоль позвоночника. Во рту пересохло. Крик застрял в горле, царапал его и рвался наружу, но безрезультатно. Страх проглотил Ульрику целиком. Стало душно, холодно, внутри все сжалось до точки. Во образовавшейся пустоте бешено колотилось сердце, его стук был громче всего на свете. Холод ли её пробирал, от страха ли мучилась - её всю колотило. Казалось странным, что организм способен на эти несуразные мелкие движения, но мог пошевелиться произвольно. Мужской силуэт на ограде возник снова. Ульрика осела вниз, как брошенный мешок. Это было не видение, не порождение измученного сознания, а реальность. Что-то всё же вырвалось из её горла, что-то очень поэожее на стон. Прежде чем потерять сознание, женщина отметила, что нечто знакомое было в этой тени. - Кристоф? - слабо спросила Ульрика, едва разлипив глаза. Вокруг была бело-жёлтая желчная пустота с омерзителтными запахами рвоты и нашатыря. Муж, кажется, нёс её на руках. - Всё в порядке, родная. Не бойся, я с тобой. [Лакричная палочка] Пауль и Тилль молча сидели на кухне. Лампа светила тускло и грязно, бросая на лица друзей уродуюшие тени. Тилль мельком глянул на себя в зеркало: нос какой-то нереально длинный, надбровные дуги, как у неандертальца нависают. Не то, чтобы он привык за последнее время любоваться собой: за месяцы заключения он сильно похудел и вообще к своей внешности стал относится максимально равнодушно. Но теперь в его доме гости, да к тому же женщина, да ещё и дети! Разумеется, мысли о собственной красоте его не сводились к тому, что Ульрика не глядела на него с интресом: замужняя женщина, мать двоих детей, замученная преследованиями не могла так, а он, естественно, не ждал. Просто в присутствии дамы не хотелось выглядеть чуть красивее обезьяны. Да и вообще, давно ли он красовался перед всеми своим ладным сложением? Кажется, нет. Когда это всё закончится, а оно обязательно закончится, он найдёт себе самую красивую любовницу и уедет с ней куда-нибудь на Гаваи. А пока надо помочь Думу и его семье. Ладно Тилль, он сам напросился на репресси, он сам хотел вызвать эту бурю. Но Шнайдеры-точем виноваты? Они-то что аморального сделали? Весь режим был диким и неправильным, противоестесвенным даже, что свидетельствовало об одном: рано или поздно это закончится. Скорее рано, чем поздно. - Ты чего задумался? - Пауль пихнул товарища в бок. - Почему вокруг столько всякого дерьма? - Я полагаю, вопрос риторический? - Да нет, правда. Сколько лет существует человечество? Тысяч десять? За это время нельзя было осознать, что нужно относиться друг ко другу как-нибудь... по-человечески? Люди же так гордятся тем, что разумные, а по сути, не далеко от мартышки ушли. Хотя зачем я так унижаю мартышек. - Люди не особенно любят учится на своих ошибках. В конце концов, не будь людских пороков, нам бы нечего было писать. - Мы и так уже давно ничего не пишем. Разве в стол, так этого никто не услышит. Тилль полез в буфет и вытащил оттуда пакетик с лакричными палочками. - Это что? - Пауль удивлённо поднял бровь. - Лакрица. Очень вкусно, попробуй. Только Думу и его семейке оставь. - Я тебе поражаюсь. То ты вещаешь о тщете всего сущего, то уплетаешь лакричные палочки. - А что нам ещё остаётся делать? Наша жизнь катится по наклонной, мы не можем спокойно выдохнуть ни на минуту. Наши песни под семью замками спрятаны, а в моём доме прячется семья, которую преследуют лишь за то что они сделали детишек нормальным человеческим образом. - Причём тут лакрица? - Ну а как же? Должно же быть в жизни что-то хорошее. - Оно будет хорошее, Тилль. Ты же веришь? - Верю. Но надо дожить. Так что ешь пока лакричные палочки и не забудь оставить другим. - Где ты их раздобыл вообще? - Их выдавали как-то целыми коробками по талонам. Я надеялся, что продам их, я и продал часть, но немного оставил себе. Чтобы жить было не так паршиво. А они, вон, пригодились. У нас же дети в доме. Сколько они не ели сладкого? - Может, это и к лучшему. Зубы болеть не будут. - Тебя пропогандисты покусали? Мы же питаемся всякой фигнёй не потому, что денег нет и ресурсов после войн, а потому, что о нас заботятся наши дорогие царьки. О нас и нашем здоровье. Так заботятся, что готовы до смерти загонять. -Да ладно тебе, сто раз уже говорили. У нас нет ресурсов, чтобы прокормить всех, поэтому численность контролируют, как в хорошем заповеднике. У нас было бы больше ресурсов, если бы сильные мира всего их не загробастали. Всё, что мы можем сделать - это утешать себя. Хотя бы тем, что не умрём точно не от ожирения, диабета или зубной боли. -Утешься, наконец, лакричной палочкой. Я их для того и оставил. Пока за щекой кусочек сласти, я знаю, что всё будет в порядке. [Шаги] Шаги за дверью были спокойными. Никто не торопился и не чеканил марш. Это был так странно и непривычно, что настораживало более прежнего. Кристоф повернул голову в сторону звука. Перепуганное сознание требовало выскочить и загородить потенциального обидчика от семьи. Но сил не было настолько, что даже пальцы не поддавались. И правильно чего бояться? Он же почти что дома. Рядом его друзья. Тилль возник на пороге после лёгкого стука. - Есть будете? - Мы ещё не встали, - вздохнул Дум. Он единственный, кто бодрствовал из всех Шнайдеров. Ульрика после ночной оторопи лежала то ли в забытьи, то ли спала. Изученные прежде дети умиротворённо сопели на соседнем диване. Благодать, одним словом - Понимаю. Постарайтесь через час проснуться. Тилль мягко закрыл дверь, а Шнайдер плюхнулся на постель без сил. Всё хорошо. Он дома. А Тилль неспешно прошёлся по коридору туда-сюда. Как-то многолюдно стало в его жилище. Этот шум непривычен и непонятен дому, но ничуть не раздражает. Напротив, он наполняет комнаты жизнью. Очень, очень давно друзья не приходили сюда, не будили тихих уголков дома, не тормошили заскучавшее безмолвие. Где-то наверху заскрипели половицы: это Шнайдеры проснулись. Было нетрудно различить твёрдые шаги Дума, более лёгкие - Ульрики, быстрые и торопливые - детей. А на кухне что-то звякнуло: Пауль готовил завтрак. Его шаги было почти не слышно, зато посудой он гремел здорово. Бодренько так, как в старые добрые времена, когда они ещё играли все вместе. Что теперь осталось в утешение? Только они друг у друга и остались. Кристоф у тяжелее всех за его спиной жена и дети. Своих детей Тилль уже вырастил, причём начал ещё в благословение времена спокойствия. Теперь у него был внук, который спокойно и привольно жил благодаря законности своего происхождения. Как-то уж так получилось, что, несмотря на три брака, семьи он так не получил. Были дети, были бывшие жены - со всеми он поддерживал контакт. Но в его доме почти всегда было пусто. То, что дом зазвучал - это здорово. Тилль с наслаждением вслушивался в пепестук шагов, звон ложек и шум голосов. Наверное, его собственная поступь - это соло, как обычно. Мужчина, наконец, добрался до стола с разворошёнными листами. В голове всё встало на свои места совершенно чётко: музыка дома перетекала во что-то более мелоличное и ощущаемое. Строки, одна за другой, легли на бумагу. Всё. Сомнений не было - вот оно! Впервые за несколько дней Тилль почувствовал, как сильно замотался. Глаза закрылись сами собой. Он усннул на рабочем столе совершенно счастливым. "Фигаро здесь - Фигаро там", - примерно так представлял себя Пауль, возясь на кухне. Обычно потребности готовить что-то приличное у него не было: слишком долго он прожил в одинокой квартире. Да и что там, он в принципе не так часто готовил. А сейчас его окружал сонм кипящего, свистящего, шкворчащего - всего, что нужно для полноценного завтрака. Овсяная каша - это детям, а в неё добавить бы малиновое варенье, чтобы повкуснее. Омлет с беконом - это для старших. А ещё сырники на десерт, а ещё кофе в турке, а ещё отличный чёрный чай для тех, кто кофе не будет. А детишкам - какао. Обилие еды и ему самому казалось несусветным: какие-то продукты отрыли в запасах Тилля, а какие-то пришлось идти покупать с утра пораньше. Наверное, за всё время в этом доме Пауль впервые сходил куда-то далеко именно в это утро. Относительно далеко, конечно. Здесь всё было близко - цель видна, идти совсем близко. Правда, раньше у его шагов не было осмысленности. Он шлялся непонятно где и непонятно сколько лишь бы не возвращаться обратно в свою пустую квартиру. В стенах собственного жилища шаги звучали гулко и пусто, даже страшно становилось. Топ-топ, ты здесь совсем один. Топ-топ, жить тебе собственно, уже не зачем. Пауль, не привыкший унывать, совершенно искренне этого пугался. Пугался неотвратимости и правдивости своих мыслей. Он ли спас Шнайдеров? Они ли спасли его? Что ему мешало навестить друзей раньше? Неужели, настолько он опустил руки? Оставленные без внимания сырники начали подгорать, Пауль бросился к ним. Теперь ему точно есть, куда направить шаги. [След от прикосновения] На запястье ничего не было видно, кроме нескольких застарелых шрамов, но Пауль был готов поклясться, что там есть маленький синяк.  Пожелтевшей уже, правда, но был. Пауль подумывал подновлять его, слишком сильно сдавливал своё запястье, но не выходило. Синяка на нужном месте не было. Пауль связывал это с тем, что отметина появилась в знаковый момент и повторить его уже не выйдет. А ещё, когда она появилась, он не испытывал боли. Это было просто, как прикосновение. Это всё, что осталось от сына и дочери. Ландерс по жизни был неизлечимым оптимистом и всегда верил во что-то хорошее. Всякое бывало, жизнь мотала безжалостно, близкие люди уходили, менялась экономическая ситуация и подводило здоровье. А он всё равно верил в лучшее, улыбался на зло всем бедам и другим раскисать не давал. В конце концов, на самый чёрный день у него был припасён железо-бетонный аргумент "Кому-то ещё хуже". Вообще, Пауль считал эту фразу дурацкой, особенно в виде утешения. Тебе плохо, кому-то ещё хуже, а жизнь - вообще муть беспросветная. Живи её и не жалуйся, а то сверху на тебя рассердятся и будет вообще кошмар. И казалось, что этот аргумент - чистое равнодушие и нежелание помочь. А теперь это лекарство последней надежды. Ему действительно могло быть хуже. У того же Дума двое мелких детей, жена - и всё под его ответственность. Удирать от закона с таким багажом - та ещё задачка. Особенно, когда точно знаешь: нет никаких вариантов, жизни угрожает опасность, причём, не только твоей. Паулю действительно было грех жаловаться. Его дети, взрослые дети, между прочим, были в относительной безопасности. В пути, где-то в Латинской Америке , докуда новые директивы ещё не дошли. И Эмиль, и Лили хотели жить простой человеческой жизнью, где выбор не будет осуждаться, где дети будут зачинаться не в пробирках, а семьи создаваться не по гос.плану.  Основная проблема заключалась в том, что выбраться даже из страны, не то, что с континента, было непросто. Возня с документами, подношения всем вышестоящим инстанциям, умасливание, упрашивание - всё это низко и мерзко, но такова цена за свободу детей. А ещё тот факт, что о детях он теперь вряд ли когда-нибудь услышит. Вот это - цена. И цена оказалась неподъёмной. Было проще самому быть расстреляным за покрытие побега, поддержку пятой колонны и провокационные песни. Лишь бы с ним всё было хорошо. Писем, даже бумажных, даже, блин, с голубем до нового дома детей не отправишь и не получишь, про гаджеты и говорить нечего: мало ли взломают. Лили и Эмиль уехали от него в неизвестность, в безопасную пустоту. Если они доберутся, то всё будет хорошо. Ключевое слово "если". Он никогда не узнает, доберутся ли они. Ариэлла при последней встрече говорила, что статистика хорошая и до пункта назначения добирается большинство. Что Лили девочка хваткая и умная, что она справится со всем и всё у неё сложится. Ариэлла говорила наигранно спокойно, а в глазах стояли слёзы. Она, конечно, храбрилась. Она утешала его, утешала себя, утешала абсолютно безуспешно. Ей хотелось верить в это "хорошо", потому что всем было понятно: там будет лучше. Только бы получилось. Только бы получилось. Родительское сердце ныло, из Пауля словно жилки тянули. Но ладно он, он взрослый. А какого его детям? Его Эмилю, его маленькой Лили? Маленькой, конечно, лишь на словах, она же его дочка. Дети пришли попрощаться, дети навсегда расстаются с отцом, а он сам как ребёнок дрожит. Позор! Ему бы утешить, обнять, а он только сильнее их тревожит. В тот день Лили заглянула ему в глаза и сдала руку: - Папа, всё будет в порядке? Она так сильно волновалась, что сжала его руку до синяка, но боли, даже сиюминутной, он не почувствовал. Его Лили последний раз коснулась его так по-детски. [Гроздь калины] Калина стеснительно алела под белой шапочкой первого снега. В позднее осеннем саду от былой красоты мало что осталось. Хотя, кажется, совсем недавно всё вокруг пестрело, теперь природа обрела совершенно унылый вид. Устала, наверное, радовать глаз. Меньше чем за неделю золотой убор сада облетел, покрыв дорожки лиственным ковром. Флаке, не без сожаления, смёл его. Сколько осеней он встретил на своём веку? Много, уже очень много. Но это время года на него навевало всё ту же странную тоску, что и в юности. Лето тогда кончалось особенно внезапно, а окружающее увядание вгоняло в хандру. Вот недавно же была весна, школьные экзамены, суета и пьянящий воздух свободы, а потом раз - и всё! Осень. Вот так и жизнь пройдёт. Флаке уж смирился с тем фактом, что весна в его жизни прошла. Безбашенная юность перебесилась, во многом этому поспособствовала сложившаяся ситуация. Бодрый рок сменился классической музыкой, которая, по какой-то причине, казалась теперь Флаке по-неземному прекрасной. Очевидно, данный эффект был следствием полнейшей ангедонии, в которой Лоренц прибывал уже очень долго. От прежней счастливой жизни оставалась  только музыка, его главная страсть. Рок играть больше не выходило, зато старая добрая классика осталась, она-то и стала маленьким маячком в жизни Флаке. Жизнь мирно текла своим чередом под аккомпонимент фортепиано, не дающий ей сбиться или оборваться. В общем-то, фортепиано было единственным, за что стоит держаться. А, ещё кошки, как же без них. И дочка. Дочка, конечно, уже выросла, жила своей отдельной жизнью где-то далеко, но Флаке всё равно радовался каждой из встрече, как ребёнок именинному торту. Если что, Анна унаследует всех кошаков и позаботится о них, как следует. Так вот, из смыслов была только музыка. Единственное, что осталось от прежней яркой жизни, как эта самая калиновая гроздь от золотой осени. Он играл, играл, играл без конца, чтобы убить время, чтобы отвести душу, чтобы принести радость таким же отчаявшимся людям. Пока он играл, он верил, что приносит какую-то пользу. Но в последнее время, мельком посмотрев в зал, он всё чаще замечал отрешённость, пустоту и холодность в глазах слушателей. Конечно, у обывателя классика не вызовет такого драйва, как тот же рок, но зачем же тогда ходить? Неужели совсем не нравится? Ответ нашёлся довольно быстро: людям повсюду, где бы он ни был, просто хотелось убить время, не возвращаться обратно свои квартиры. Он и сам также поступал. Правда, с потерей энтузиазма зрителей терялась добрая половина смысла всего действа. Флаке всё чаще чувствовал себя бесполезным. Концертов становилось меньше. Теперь пришлось искать новую затычку внутренней пустоте: он без смысла и цели ходил туда-сюда по городуч заглядывал в городской сад и подолгу рассматривал каждое растение. То и дело встречались восторженные творческие личности, поющие дифирамбы прекрасной и щедрой матушке-осени и плавному вальсу листопада. "Неужели такой восторг у человека способен вызвать один из примеров обыкновенного апоптоза?" - удивлялся Флаке. Увядание вокруг стало уже привычным. Но вдруг вся красота облетела, выпла снег и ничего не осталось, кроме ярких фонариков калины. Оказывается, до этого была не осень - так, бабье лето, в котором тепло, красиво. А сейчас сад потерял краски, люди потеряли вкус к жизни, Флаке потерял смысл. Лишь изредка он глядел на красные грозди калины и думал о том, что должен остаться какой-то смысл. Даже зима не в силах обесветить мир. Звонок в дверь от Шнайдера был спасением, как бы странно это не звучало. Флаке ясно осозновал, что их ждёт, что ждёт конкретно его, что размеренной и тихой жизни пришёл конец, но теперь это казалось высшим благом. Когда Лоренц выпустил в свой дом Дума, Ульрику и их сыновей, то не без радости ощутил, что в его жизни появился смысл. А ещё до него дошло, что он совсем запустил свой дом, даже отоплением не озаботился. Как именно всегда мерзлявый Флаке такого не заметил - загадка. Однако было совершенно очевидно, что в холодном и грязном доме долго держать гостей как-то неудобно. Ещё неудобнее стало, когда Оливер Шнайдер нашёл жучка на подоконнике. Не того, который с лапками, а того, который используется для слежки. Такое частенько случалось в домах, где жили одинокие люди, но Флаке до этого дела не было, пока не пришли Шнайдеры. Жучок был уничтожен, а Лорнцу пришлось искать варианты, куда перенаправить семью. А за одно и самому куда-нибудь перенаправиться. Пауль, конечно, быстро нашёлся и откликнулся, можно было надеяться, что с Думом и его семьёй всё в порядке. Пришлось постараться, чтобы подготовить свой отъезд. И теперь, когда рюкзак на плечах, дом заперт, кошки ждали в переносе, можно было бросит прощальный взгляд на сад. Пожалуй, не так уныло он выглядет благодаря коралловый гроздям калины. [Шёпот в полнолуние] - Оливер! Оливер! - младший братишка нетерпеливо тыкал старшего в бок. Ты спишь? - Сплю. Отстань, пожалуйста. - Оливер, смотри, какая луна большая! И жёлтая, как блин! Оливер с трудом разлипил глаза. Спать хотелось страшно, наверное, будь его воля - проспал бы неделю подряд. А тут этот мелкий со своей луной. - Ты что, полнолуния никогда не видел? Ничего особенного, спи давай. - Я никогда не видел, чтобы небо было таким ясным и чёрным. Оно обычно рыжего цвета. Старший посмотрел в окно и его сонные глаза вмиг распахнулись. Оливер плохо понимал, что подразумевается под рыжим. Небо в городе действительно не было тёмным, но уж никак не рыжим. То был особенный цвет, созданный миллионами фонарей, разгоняющих тьму. Луна на фоне городских небес меркла, про звёзды и говорить нечего. Конечно, не было выхлопов от машин и заводов, о которых рассказывали родители, но чище от этого особо не становилось. По телевизору часто говорили про какое-то световое загрязнение и про то, что его надо уменьшить. Оливер надеялся, что однажды застанет этот момент. И вот, за городом его мечта сбылась. Жаль, что он сам этого не заметил. - Вот это луна, - мальчишка с трудом сдерживаю себя на шепоте. - А я про что? Как медовая! А звёзды какие! - Да тише ты, разбудить всех, влетит же. Младший ойкнул и прижал ладошку к губам. - Гляди, сколько звёзд? Вон там видишь ковшик? Это Малая Медведица. А вот Большая Медведица, - старший волил пальцем по окрошку, а младший смотрел на него с открытым ртом. - Здорово! - мальчишка очень старался не кричать, хотя восторг его переполнял. Такое огромное небо со звёздами впервые ему открылось. У них с братом была теперь общая тайна. Большая, как небосвод, прекрасная звёздная тайна. - Только родителям не говори, а то влетит. Мы сейчас спать должны и отдыхать - так мама сказала. Да ей, наверное, и не до звёзд. - А давай, потом как-нибудь расскажем им про это небо? Про звёзды и про луну тоже расскажем. Потом, когда всё будет хорошо. - Я не знаю, когда всё будет хорошо. - Но когда мы вырастем, будет? - теперь младшенький говорил чуть слышно. Оливеру почему-то показалось, что это похоже на молитву. - Наверное. Да, наверное, - почти в голос сказал старший брат. - А как ты думаешь? Дядя Тилль видел это небо? - Конечно, он же здесь живёт. - А он поэтому поэт? - Может быть. - А мы с тобой будем поэтами? - Я не знаю. Я вообще не хочу быть поэтом. Я хочу быть музыкантом, как папа. - А давай вместе будем песни сочинять! - в глазах младшего вспыхнули огоньки. Он едва сдерживался на шёпоте от восторга. - Я буду композитором, а ты - поэтом? И группа у нас будет общая? - Как братья Янги из AC/DC будем! - Да тише ты! - Извини. - Знаешь что я подумал? Когда мы вырастём, всё будет хорошо. За нами никто не будет гоняться и музыку, какую хочется, играть никто не запретит, - Оливер мечтательно улыбнулся. - Луна похожа на прожектор. - Что? - Луна похожа на прожектор. Мы можем прямо сейчас что-нибудь спеть. Шёпотом. Мелкий быстро слез с кровати и начал напевать что-то под нос, маша башкой в ритм. Старший тихонько подхватил песенку. Они шёпотом исполнили целый концерт, пока полная луна не зашла. [Засохшие цветы] - Ребят, смотрите, что я наваял. Мне кажется, это конец. Я совсем писать разучился, - Тилль, не глядя на друзей хлопнул на стол листочки. - Последнее не моё. Его кто-то когда-то посвятил завядшим мимозам. Кажется, на спор. Я продул тогда: какие, блин, мимозы! Я похож на человека, который пишет про мимозы? На последнем листке значилось: Засохшие цветы - метафора старой юности, Угаснувшей и исчерпанной до краёв, Выкуренной до фильтра бодрости и Выпитых до дна сухих лепестков. Засохшие цветы - упрямое возрождение, Их вялый облик разбудит трезвости муть. Памяти ленивое, будто сон, течение Позволит за кулисы ветхие заглянуть. Засохшие листья, бутоны - не ярче плёнки на камере, Но сил накопилось в них на миллионы листов. Пьяные ветры развязно утюжим гитарми, Пьяные песни сшиваем из пламенных лоскутов. Нашей любовью пропахли уставшие разноцветия, Воздух холодных ночей клубиться на пыльном дне ваз. Нам остаётся стараться не выкинуть к чёрту Старый букет и пару в нём спрятнанных фраз. Засохшие цветы- метафора грешной юности: Панки, секс, наркотики, рок-н-ролл. Выкурили до фильтра пачку пряной горести, День, как жизнь, что после него, не зря прошёл. - Интересно, это победитель? - Не помню, кто его принёс и почему хранится у меня. - Стареешь. Склероз приходит. - Заткнись, Пауль. Может, я так не хотел вспоминать, что забыл. - Тоже вариант. Пауль беспечно качался на стуле, Тилль что-то колдовал у плиты, Дум задумчиво вертели в пальцах листочек. Ай-да засохшие мимозы! Повезло кому-то. А потом спохватились и забросили его. Они же смотрели стихи Тилля! Им нужно писать новые песни, как в те времена, когда мимозы ещё не засохли. [Рябь] Рябью дрогнули фотографии, Не трудно усомниться в их реальности, Не успевая угоняться вслед за временем И плутая в поисках призрачной правильности. Отыскть невозможно Обратную сторону неизведанного, Нет тропинки в лесу, что могла бы тебя вдруг вывести. Ты один в темноте остался без друга преданного. Одиссей отправляется на Итаку, Он молится, чтобы путь был долгим. Гнев богов стал внезапно ему благословением. Двадцать лет безнадёжного поиска явились священным долгом. Рябь не даёт никакой уверенности: Кто же прячется там, за зеркалом? Я или не я? Кто же мне в ответ улыбается? Чей же остался образ такой исковерканный? Нет ничего по ту сторону. Всё это лишь иллюзия, мрак и снова иллюзия. Кто-то скажет, мол, физика и всё грамотно обоснует. Ах, зачем это клятую физику придумали люди? Рябь похожа на старую добрую музыку: Не даёт заскучать на гладкой прозрачной поверхности. Рассмотреть мне поможет красавца-урода из зеркала, Разрушит самообман хрупкой живой телесности. - Тилль, это тоже не ты! - Конечно, не я. Осталось вспомнить, кто именно. - Это что-то старое. Может, девчонка какая по молодости подарила? - Это мне подарили, - отозвался Дум. Моя первая девушка писала такое, а я ей песни обещал. Не получилось. Нехоршо вышло. - Да ну тебя, стихи-то остались, - махнул рукой Пауль, - неважно, что тогда печен не было. Может, сейчас пойдёт? Тилль, уставший от демаогогии, взглянул на часы, рядом с которыми стояла их общая с парнями фотография. Ему показалось, или она действительно пошла рябью? [Случайное убийство] Убраться из города Флаке собирался вечером пятницы, когда за город выезжает много народу. Куда именно он следует, Лоренц и сам не знал, но, в теории, если всё пройдёт гладко, надеялся добраться до кого-то из друзей, живущих за городом. А потом ещё к кому-нибудь, пока никто не прознал, а потом можно найти возможность совсем из страны уехать, чем быстрее, тем лучше. Вещи пришлось оставить в доме: в машину взял только рюкзак и кошек - самое необходимое, так сказать. Послать весть о своём прибытии не выйдет - он же будет за городом. Как только кончается цивилизация, мир становится разорванным и огромным; одно дело - через знакомства в музыкальной тусовке разузнать, где живёт герр Ландерс и забросить ему в почтовый ящик записку, другое дело - найти кого-то среди лесов. На крыше дома Пауля, помнил Флаке, была голубятня, знакомые болтали, будто с их помощью можно посту доставлять. Кристиан не был уверен в правдоподобности этих слухов, впрочем, мало ли чем люди не занимаются от нечего делать. Так или иначе, сам Флаке пользоваться глубиной почтой не умел и тем более не был уверен, что бестолковые птицы найдут нужный дом. Слишком много всего произошло, судьба развела их с друзьями порознь. Всё, что могло теперь послужит навигатором - старая память да зов сердца. Дорога была на удивление удобной: после первого снега вновь потеплело и от ледяной корки и следа не осталось. Флаке старался выровнять дыхание и вести машину спокойно: всё в порядке, всё по плану. Но какое-то смутное, невнятное беспокойство ворочилось в животе, вздрагивало в груди. Затылок царапал чей-то взгляд. На светофоре Флаке обернулся. Машина - не прямо за ним, а наискосок, в соседнем ряду. Что-то не ладно. Надо удирать. Флаке рванул, как не нормальный на светофоре, домчал до поворота и тут же резко затормозил. Что он делает? Надо поплутать по дорогам, проверить "хвост". Дальше он вёл нарочито медленно ехал, петляя какими-то немыслимыми маршрутам, но машина не отставала. На трассе Флаке ударил по газам со всей дури. Неважно, куда он гонит, главное - оторваться. Никого и ничего снаружи не существовало, кроме автомобиля, следующего по пятам с неменьшей скоростью. Флаке вцепился в руль крпече прежнего. Он не уступит. Он ещё до погони без проблем улизнул от патруля на выезде, минул все пробки. Теперь это на руку. Беглец мчался по дороге, едва успевая объехать редкие авто, попадавшиеся на пути. Кто-то, ехавший на встречу, не успел затормозить: не будь Флаке так занят, он услышал бы визг шин и лязг железа за спиной. Узкая просёлочная дорога сбоку, которую мужчина разглядел каким-то чудом, показалась спасением. По ней особо не покатаешься, но вдруг это его шанс спастись? Поворот оказался слишком резким, автомобиль занесло, в воздух взлетела туча пыли. На заднем сидении звонко мяукнула кошка, взревел мотор, лязгнуло что-то металлическое. Машина неслась по дороге, подскакивая на каждой кочке. Флаке не покидал ощущение, что его старая добрая тарантайка вот-вот развалится. Погоня грозилась настигуть: ухабы были не почём добротному внедорожнику. Блеск едва её ослепил Флаке. Он чертыхнулся, мельком глянул в окно: река. Обрывистый, крутой берег был совсем рядом - от осознания этого факта стало ещё более не по себе. Сорваться - нечего делать. Хотя у него шансов больше чем у внедорожника: его машина значительно легче. Правые колёса съехали в колею, Флаке, чтобы не застрять, дёрнулся влево - погоня за ним. Тормоза жалобно заверещали, Флаке вцепился в руль мёртвой хваткой. Очень хотелось зажмуриться, но не было сил глаза закрыть. Капот автомобиля завис аккурат над краем обрыва. Внедорожник лежал внизу вверх колёсами. Вода рядом с ним наливалась красным. Флаке выдохнул и сдал назад. Ему не хотелось думать, что по его вине погибли люди. Не он начал эту игру, и, в конце концов, не он их убил. Его не ужаснула радость чужой смерти. Без вариантов: или он, или его. Солнце сползло за горизонт, не оставив ни следа на чёрном небе. [Детский рисунок] Человек не устаёт придумывать методы уничтожения себе подобных. Наверное, если собрать все пытки и казни в одну книгу, получится тома три по тысяче страниц. Однако никто почему-то не догадался пытать человека бездействием. А это, может быть, худшее из наказаний: долгое, как вся жизнь, ведь от него не умрёшь; совершенно не затратное и применимое в любых условиях. Ничего не делая, можно легко сойти с ума. Оливер Ридель не мог назвать себя лодырем. Отнюдь! Он чем только не занимался, особенно в последнее время. Говорят, история повторяется - не врут: в юности он искал халтуры, не брезгуя ничем, и вот снова приходится. Не стоит думать, что он какой-то безработный неудачник: неплохой фотограф, заказы есть всегда. Денег хватает на хлеб, иногда даже с маслом. Но, окончив работу, Оливер снова остаётся один под прицелом ничегонеделания. Были времена, когда для хандры времени не оставалось из-за гастролей, записей и репетиций. Не из-за, а благодаря, если быть точным. Теперь единственным осколком прежней жизни осталась гитара, висящая на стене - последнее утешение. Увы, без ребят он не мог сыграть и десятой доли того, что хотелось - это угнетало. Самое забавное, что сначала ему даже нравилось. Всё началось с семей, детей, бумаг на право стать родителями, комиссий, отказов, скандалов. Оливер радовался: неужели, наконец, взялись за ум? Почему на машину права нужны, а детей делают все кому не лень и воспитывают как хочется. Хочешь стать родителем - включи голову. Бери ответственность на себя за всё, ты же взрослый человек. Почему от твоих поступков должен страдать кто-то другой, как правило, куда более слабый? Оливер повертел в руках пожелтевшую бумажную папку - привет из детства. Полюбуйтесь, вот пример: в папке лежат рисунки маленьких братишек Риделей. Где хоть на одном из них мама? Мама была где-то за пределами ощутимого мира. Не видивший её никогда Оливер и злиться-то толком не может, но обида какая-то скребётся в душе, с самого детства не отпускает. Обида легко забывалась за делом - так Оливер и привык работой заполнять внутреннюю пустоту. Проблема заключалась в том, что старый метод не работал в крупных масштабах. Например, после гибели отца и брата открывшуюся брешь было ничем не заткнуть. И вот тут появилась мама, родная чужая женщина. Она появилась и осталась в его жизни блёклым отголоском прошлого счастья, семьи. Такова традиция: мама должна быть при сыне, и плевать, что восемнадцать лет её не было. Ни на одном рисунке не осталось. На рисунках осталось чистое небо, солнце, запертое в угол, осталась трава с синенькими пятнами цветов, небо осталось в две трети листа, крашенное "соломкой". В детских работах осталась живая, непринуждённая свобода, в них только и осталась. Оливер Ридель был законопослушным гражданином, он искренне считал, что свобода дожна быть ограничена законом, в противном случае, это уже не свобода, а хаос. Но закон тоже должен быть ограничен, иначе это не закон, а кнут. Закону удалось пробраться в семьи, и не в качестве советчик и защитника, а в качестве равнодушного остова машины, в которой люди не могут колебаться более, чем положено. Оливер мечтал об узаконенном осознанно ролительстве, чтобы не было неполных семей. А теперь дети, зачатые в стекле, росли, не зная матерей и отцов. Говорят: будьте осторожны со своими желаниями - они имеют свойство сбываться. Но разве такого Оливер хотел? Он вообще хотел заняться уборкой, чтобы отвлечься от тоски, но эти несчастные рисунки встряхнули его, вернули к исходной точке. Ничто не вытащит его из этого болота. Разве что стук в дверь посреди ночи. Кого это принесло? [Спрятаться за шторой] - Проходи, Флаке, - сказал Оливер вместо приветствия. - Твоя немногословность меня поражает. Почему из всех населённых пунктов ближайшим оказался именно этот, а из всех домов я постучал именно в твой? Этот вопрос тебя никак не интересует? - Видимо, ты меня как-то нашёл, потому что тебе было нужно. - Я скрывался от погони. - Так за тобой хвост? - Нет. Они уже, как бы это сказать? Они, то есть их, в смысле, совершенно случайно...короче, они разбились, упав на машине с обрыва. Можешь быть спокоен, со мной только коты. - Да ты проходи, что стоишь на пороге. У тебя это всё из вещей? - Ага. Только автомобиль остался далеко - заглох. - Есть хочешь? - Не откажусь, спасибо. - И как тебя угораздило вляпаться в такую историю? Чтобы за тобой была погоня - это же что нужно было натворить? - Можно подумать, сейчас нужно что-то натворить, чтобы оказаться в опале. У Шнайдеров беда. Дети у них родились не пробирочные и не согласованные с инстанциями, а это статья сейчас очень нехорошая. - Ты их выручил? - Естественно. - Понимаю. И как они? - Я их к Паулю переправил. У меня жучок нашёлся. - И тебя засекли, ты решил уходить, подцепила слежку и... - И вот я здесь. Извини, я не знал, что ты живёшь в этом доме, и я не в праве требовать от тебя того, чтобы ты меня приютил. - Да ладно тебе, моя жизнь не настолько значима, чтобы ей так дорожить. Садись за стол. Флаке выпустил кошек, насыпао в миски корм, а потом и сам принялся за трапезу. Макароны с котлетой - небогато, но аромат от них исходил чарующий. Желудок заурчал неприлично громко, ощущение было такое, что живот приклеился к спине. Флаке впился в котлету с таким зверски аппетитом, что сам себя испугался. Кусочек пищи оказался во рту, по телу разлилась волна блаженства. Через минуту от ужина ничего не осталось, и, хотя Флаке обжорой никогда не был, сейчас он совсем не наелся. Оливер без лишних слов подвинул кастрюлю с добавкой поближе к другу. Под столом уютно свернулись коты, грея тёплыми спинками озябшие ноги хозяина. Стук в дверь был слишком некстати. Флаке подскочил, как ужалённый. Кровь будто отлила от конечностей и вся теперь колотилась в голове. - Документы! - он метнулся к рюкзаку. - Брось ты его. - А если обыщут? - Хватай и прячься тогда. - Куда? - За штору, быстро! - Шутишь?! - Быстро за штору! Оливеру казалось, что их шёпот слышно во всём селе, тем более за дверью. - Откройте, это полиция, - твёрдый равнодушный голос звучал неумолимо, как смерть. Флаке ринулся к тяжёлой портьере. Оливер, сделав глубокий вдох, подошёл к двери. - Добрый вечер, чем могу быть полезен? - По нашим данным, в вашем доме может скрываться субъект, находящийся на данный момент в розыске. Он обвиняется... Нет, прошу прощения, подозревается в сокрытии беглых преступников. Ридель едва сдержал улыбку: вот это угроза для закона! Дум, Ульрика и двое малышей. - Очевидно, вы ошибаетесь, господа. У меня только кошки-подкидыши. Полицейский молча ткнул в лицо ордерлм на обыск, и маленький отряд из трёх человек двинулся в дом. Оливер осел на стул в углу. Если бы он машинально не отметил для себя время начала обыска, то решил бы, что тот лился не менее полутора часов. Полицейские нарочито медленно расзаживали по дому, заглядывал в комнаты, шкафы, под кровать. Флаке очень высокий, его сложно спрятать, поэтому, наверное, выбрались самые очевидные места. Искали ещё и документы, и вообще хоть какие-нибудь признаки нахождения беглеца. -  А почему у Вас две тарелки? У вас был гость? - Нет, это мои обе. Мне просто было лень посуду мыть, извините за бардак. Вы нагрянули неожиданно. Полицейский подозрительно взглянул на хозяина дома и устремился к окну, тому самому, рядом с которым затаился Флаке. Оливер вскочил с места так, что стул с грохотом упал на пол. - Герр Ридель? Вы чего-то хотели? - Я... Я вспомнил, что забыл... Что забыл покормить кошек, - скороговоркой выдал Оливер. От осознания нелепости оправдания даже глаза поднять страшно. Они всё поняли. Полицейский медленным уверенным шагом подошёл к окну. Стало холодно, так холодно, что комната промёрзла насквозь, всё, что в ней, тоже промёрзло, даже время. Сердце Оливера, кажется, остановилось. Полицейский подошёл к голому подоконнику, посмотрел в окно, затем открыл его и выпустил в душную, как оказалось, комнату свежего воздуха. - Что ж, Вы были правы, герр Ридель, у Вас действительно никого нет. Мне показалось, что за окном кто-то промелькнул, да, показалось. Ойген, кто-то есть во дворе дома? - Никак нет! - отчеканил подручный. - Отлично. Извините за беспокойство и поздний визит, герр Ридель, сами понимаете - служба. Всего хорошего. Оливер лишь кивнул в ответ. Очнулся он лишь тогда, когда хлопнул дверь. Флаке ещё несколько минут боялся шелохнуться, а когда послышалось рычание мотора автомобиля, тихо осел на пол. [Чердак] - Извини, я не рискну тебе предоставить нормальное спальное место. Мало ли. - Понимаю. Да чердак - тоже нормально, вспомним молодость. Ты помнишь ту халупу, в которой мы ночевали в девяносто третьем? Весной? - Это которая всеми ветрами продувалась? - Она самая. Я там мышь видел дохлую. Мне сначала померещилось, что это мышиный король, с перепою-то. - Сейчас бы такой же организм, как тогда. Я недавно рюмку коньяка выпил - голова чуть не лопнула. Старость, да уж. - Оливер, слушай, это, конечно, не моё дело, но твои дети где? - В Бразилии. - Ты уверен? - Да. - Они с кем-то? - Они со своей матерью. - Это хорошо. - Как думаешь, ещё есть возможность выбраться отсюда? - Ты хочешь к ним? - Я-то ладно, Дум и его семья в отъезде нуждаются куда больше. Я давно не выходил отсюда, я не знаю, что и как. Может, получится по тем же каналам пробить визы? В прошлый раз было трудно, но получилось. - Откуда у тебя такие связи, чтобы в обход нашей репутации что-то выбить? - Репутация репутацией, но никто не смеет отрицать очевидного: мы были популярны. Один из сотрудников оказался фанатом, другой был приятелем моей жены, кое-где пришлось давать взятки. Бесчестно, но цель оправдывает средства. - А ты почему остался? - Я говорю, было трудно. Я могу и здесь прожить. - Скучаешь? Оливер ответил равнодушным взглядом. В самом деле, скучает ли он? Мари наверняка нашла, куда себя деть. Она талантливая, креативная, да и когда скучать, если ты в чужой стране с двумя детьми. Скучает ли она по нему? Скучают ли Александр и Эмма? На чердаке осталось много ненужного хлама. Здесь и так грязно, а после обыска пыль встала до потолка. Где-то здесь валяются старые фотоальбомы. Любимые женщины, дети, друзья и семья - как же вышло, что теперь всё запертое на чердаке? Он таился, никогда не афишировал свою личную жизнь, он и семью-то заводить не хотел. Неужели сбылось? Нет, нет, нет, сейчас уже не нужно, спасибо. Он вернётся. На чердаке не только высохшие альбомы, но и вполне живой Флаке. Да, кто его не оставлял никогда, так это друзья и музыка. Он так и не решился убрать пластинки и гитару на чердак. Было больно смотреть на них, но выкинуть - ещё больнее. Оливер не запер чердачный люк - замученный прошедшим вечером, быстро заснул на полу рядом с матрасом Флаке. [Ночной дождь] Небо мутное весь день. Отвратительно сыро и промозгло, хотя не так и холодно, если верить термометру. Природа, как капризный ребёнок, плакала, не желая засыпать. Говорят, в такую погоду хозяин собаку не выгонит. Что ж, он волне успешно может претендовать на роль собаки, причём бездомной. Мелкий противный дождь давно смыл весь лоск, оставив только бледную, почти бесплотную оболочку. Идти некуда, незачем, хотя, конечно, дом есть. Честнее было бы спрятаться, залечь на дно, если уж не бунтовать. Не подлизываться. Чёрт, если бы тот молодой и рьяный Цвен, что ночевал на холодных скамейка в парке, лишь бы не в одной квартире с отчимом, тот, что удирал из ГДР в поисках свободы, тот, что так люто ненавидел всякие оковы, если бы только он знал! Он бы руки на себя наложил, наверное. Правда, в те времена он был один, сам по себе, а теперь у него дети. Особенно страшно за Аляску - то, что её пока не трогают - банальное везение. Как бы он ни старался, как бы ни подмасливался - всё равно в доверие полностью не вотрётся: слишком уж прошлое интересное у него, слишком неоднозначная репутация. Но стараться пока стоит, хоть ради дочки. Собственное жалкое существование его угнетало. Никуда не денешься от совести, она неустомима и неумолима, постоянно в висках долбится: "Предатель-предатель-предатель". Неужели не мог выслать дочь куда-нибудь в Аргентину или в Австралию? Почему Южное полушария не затронули новые порядки? Нет, в Австралии много свободного места, правда, непригодного для жизни, но всё же есть. В Латинской Америке народу много, вырубка лесов карается смертью, но законы о населении никто не принимает. Бунтуют, глупые. Ещё лет десять - и всё, быть бычку на верёвочке. Поменяются власти, подрастут новые поколения, стремящиеся в цивилизованный мир, или местные толстосумы надавят, когда убытки станут слишком существенными. А может, здесь вырастет новое поколение, которое найдёт другой способ сохранять ценные ресурсы? В квартире ждёт длинноногая любовница, сестра кого-то из новых влиятельных знакомых. Он ей так понравился, так понравился! В этом "понравился" заключалась невозможность отказа. Нельзя сказать, что дама была так уж плоха: симпатичная, страстная, заботливая до духоты, приторная. Её слащавая красота не грела, а от самой мысли, что теперь даже нет возможности выбирать, с кем спать, тошнило. Ты ли это, Цвен? Домой не несли ноги, да и домом место ночлег называть не хотелось. Ночь сгустилась над Рихардом, сдавила его своей сырой промозглостью, облипила темнотой. К чёрту всё! Пока есть возможность, надо отправить младшенькую за границу вместе с матерью, а потом гори оно всё огнём и с ним пламенем. Не ему коротать свой век на цепи над сахарной косточкой. Ночной дождь загонял редких прохожих домой, а Рихард решил прогуляться ещё кружочек близ дома, в котором жил. Холодная свежесть коснулась его ноздрей: кажется, так пахла когда-то свобода. Ему надо было вымокнуть до нитки и промёрзнуть до костей, чтобы это почувствовать. Разве Цвен, сбегавший из дома в такие же ночи, желал себе такой жизни? [Сломанные часы] - Который час? - Полвторого. Так что я предлагаю отбросить ностальгию и наконец, перейти к делу. Куда, когда, а главное - как мы будем эвакуировать Шнайдеров? - Пауль кивнул в сторону спящего Дума, - у меня есть всего один вариант, но он весьма и весьма ненадёжный. Это помогло уехать моим детям, но они уже взрослые, к ним при оформлении документов было куда меньше вопросов. - А что у тебя за каналы? - спросил Тилль. - Ты удивишься, - Пауль положил на стол визитку. - Серьёзно?! - Сам офигел. - Да это же бред какой-то, чтобы Цвен примазался к этим, к этим... - Я говорю, сам офигел. - И как так вышло? Рихард - последний человек, который бы мог на такое пойти. Это же совсем нелогично. - Сейчас такая ситуация, что всё шиворот-навыворот. Живём как на войне, а на войне все средства хороши. Тем более что у всех нас за спиной кто-то есть. - Разве что так. Жить на правах мальчика на побегушках - это не по нему. - Тем не менее, это наш единственный канал. - Как давно ты с ним говорил? - Полгода назад, когда своих детей провожал. - А ты не думаешь, что он мог это бросить? - Я и сказал, что вариант ненадёжный. Но попробовать стоит. - Который час? - Полвторого. - Опять? - Мы ничего не решили. Нужно связаться с Рихардом, нужно всё обсудить, нужно поискать запасные варианты, опросить всех знакомых. Ты не знаешь, что с Флаке? А с Оливером? Флаке точно один, значит, нашёл способ отправить свою дочку заграницу. - Оливер тоже вроде один. - Отлично! Значит, у них тоже есть какие-то каналы. - Главное, чтобы каналы снова на Рихарде не сошлись. - Какие ещё есть идеи? - Я не знаю, у меня контакты последнее время ограничены, уголовное прошлое никого не красит. Никто не рвётся со мной брататься. - У меня есть хорошие дорогие украшения и пара бутылок коллекционное коньяка. Ещё где-то была приличная заначка с прежних времён - это на случай, если взятку дать придётся. Вернее не если, а когда. По-любому придётся взятку давать. - Тогда лучше решать вопрос в течение пары недель максимум, чтобы нас не поймали. Лучше, конечно, быстрее, но бюррократию не обойдёшь. - Который час уже? - Полвторого. Снова полвторого. - Мы опять не пришли к чёткому решению. - Чтобы прийти к решению, надо спросить Дума и Ульрику, это всё-таки их отъезд. А ещё нужно, чтобы информация была какая-то на руках, а то у нас пока всё как в тумане. Знаешь, что? Часы сдохли. Уже давно не полвторого. - Ты их починишь и начнёшь обратный отсчёт. А пока мы вне времени. - Не говори ерунду. Завтра найду отвёртку и займусь часами. [Лекарство] зовётся лекарством. Так называют то, что дарует свободу от болезней, а под болезнями подразумевают потребности первой ступени пирамиды Маслоу. Нет ни голода, ни жажды, ни желания, ни потребности в длительном сне. Чувства брезгливости и страх притупляются тоже - приятная побочка. Лекарство нужно только больным, так что его вкалывают только тем, кто не согласен. Отсутсвие ресурсов - железный аргумент экономить воду электричество, белковую пищу (если не считать кушанья из насекомых), жизненное пространство. Проблема в том, что населению всё равно не хватает даже необходимого, а накал ярости растёт с каждым днём. Дефицит ресурсов в популяции приводит к увеличению конкуренции, людей это не обошло. Человек человеку стал волком, и это действительно страшно. Как бы не пытались глушить голод и жажду лекарством, от себя убежать не получится. Организму недостаёт энергии, воды, витаминов - он разрушается. Даже если нет животного желания что-нибудь сожрать, логика подсказывает что есть надо. Люди сражаются за ресурсы, люди хотят жить - преступность растёт и никем не регулируется толком, если это, конечно, не в разрез с линией партии. Никаких детей, никаких частных хозяйств, никаких действий, даже гипотетически могущих навредить природе. Никакого инакомыслия, ибо идти против такой благой цели может только воплощённое зло. И плевать, что верхушки это всё не касается. Экономить еде, воду, электричество - удел черни. Им не привыкать: многие примерно так и жили до войн и кризисов. Разве что уничтожение лесов в Африке действительно связано с беднотой: подсечно-огневое земледелие - единственный способ не помереть с голоду. Увы, чрезмерная экономия пищи может и убить. Но это всё про большинство, большинство обычно терпеливо. В конце концов, разве что-то зависит от действий меньшинства? От пары вилл в заповедной зоне? От нескольких роскошных спа? От небольшого квартала красных фонарей и родившихся в нём детишек? Не так много, значит, не имеет значения. Рихард вдоволь насмотрелся на тех, кто предлагал лекарства народу и пришёл к закономерно у выводу, что именно здесь, наверху собрались те, кто более всех нуждается в лечении. Но чем больше он оглядывался назад, чем больше погружался в историю, тем больше осознавал, что болезнь давно запущена и неизлечима. Она тлеет в человечестве уже не одно тысячелетие. Бессмысленно предлагать лекарство всем - спасёт я лишь тот, кто захочет и сможет. И спастись одному не получится точно: слишком он мал в сравнении со всем миром, слишком тяжело сбежать из золотой клетки. Правда со старыми друзьями он не общался очень давно. Последний раз он видился с Паулем, когда помогал с выездом его детей. Слишком тяжело было представить перед кем-либо таким жалким, учитывая репутацию человека, что никогда не прогибается. "Хотя, - думал Рихард, - однажды нужно с эти покончить; получается, что я действительно жалок, что я сдался. А это совершенно не в моём духе". Единственным, в чьём адресе Рихард был уверен, оказался Пауль. Как вариант, можно было поискать Оливера, вряд ли он будет переезжать, хотя с их последней встречи прошло года три. У Дума семья, дети, ему сейчас небезопасно жить на одном месте. У Дума дети! Как ошпарило. Нет, рано ещё рвать когти, сначала он должен выжать максимум из административного ресурса. Не для себя, а для друзей. А потом они уж как-нибудь вместе вырвутся. Да, пожалуй так. Рихард и для себя нашёл лекарство. [Воображаемый друг] Воображаемый друг - порождение одинокого детства. Им просто заткнуть вакуум, когда рядом больше никого нет. Он не похож на остальных: у каждого человека есть хоть какой-нибудь недостаток, а у вообоажаемого друга таковых нет. Какой нормальный человек захочет придумывать себе друга с недостатками? Очень удобно: тебя всегда выслушают, всегда поймут, обязательно согласятся. Если поумнеешь - поймёшь, что такая дружба разрушительна. Если не сойдёшь с ума, то приучишь себя к иллюзорному миру, в котором всё ровно так, как хочется. Тогда станешь волей-неволей кошмаром для окружающих, которые, увы, под придуманный в голове шаблон не подгоняются. Флаке был рад, что давняя детская придурь в нём перебесилась, но в последнее время стал замечать за собой странности: знакомая тень мелькала то тут, то там. Даже кошки её не замечали, но он совершенно отчётливо видел, что он рядом, старый друг. Флаке знал, зачем призрак прошлого вернулся: в пустой квартире найдётся место для него, для воплощения одиночества. Лоренц никак не решался с ним заговорить, лишь поглядывал исподлобья туда, где мелькал невидимый силуэт. Однажды, правда, решился, спросить, какими судьбами, но ответа, что логично, не услышал. После появления Шнайдеров старый друг не показывался. Флаке решил списать его визиты на усталость от одиночества, шутки угнетённой психики и недосып. Теперь тень снова чётко нарисовалась на стене чердака, застыла, чёрная на белом, в ожидании. - Здравствуй, - тихо сказал Флаке. Он снова оказался один, Оливер, наверное, уже проснулся и спустился вниз. - Здравствуй, - неслышно прошелестела тень. У неё не было ни тембра, ни интонации, но Флаке всё понимал прекрасно,ведь её голос - это его собственный внутренний голос. - Как ты здесь? - Разве не ты меня звал? - Я? - Ты хотел меня видеть. Если ты не говорил этого в слух, не значит что этого не было. Ты снова оказался один. Флаке не думал о том, сходит ли он с ума, или нет, напротив, всё происходящее казалось ему абсолютно естественным и логичным. Но тень лгала: он не звал её, не ждал и вообще не хотел больше видеть. Он давно уже распрощался с ней и нашёл ей замену, у него были друзья, у него была музыка. Да! Музыка была с ним всегда, и именно благодаря ней он нашёл друзей настоящих, живых, из плоти и крови. Именно благодаря музыке Флаке перестал себя чувствовать тенью и сам обрёл значимость в собственных глазах. - Вы - талантливый молодой человек, - говорили ему. Да, наверное, он талантливый. Музыка изводила его гаммами, этюдами - словом, всякой технической ерундой, а он тогда не понимал, злился, ненавидел пианино. Он проклинал музыку, а тень соглашалась с ним, как соглашалась со всем. Тень принимала его целиком и полностью, тень не давала ему крыльев, лишь опутывала мягкой паутиной. - У тебя нет друзей, кроме меня; твои хобби - полная чушь, не считая самых простых, ведь нормальные хобби не должны отнимать сил; сиди здесь: здесь хорошо и спокойно, не рвись, ну куда же ты, всё равно не сможешь, обманешься, - нашёптывал старый друг. Неужели сейчас, когда наконец появились крылья, Флаке вернётся на старт? - Прочь. Прочь, я сказал! Прочь, прочь! - остервенелый крик вырвался из горла. - Прочь, прочь, прочь, - его ли это голос, такой жёсткий, чеканящий? - Прочь! - рявкнул Флаке хрипло. Кашель разодрал горло. В глаза ударил яркий свет. На чердаке было тихо и тепло, солнечный лучик пробивался через мутное слуховое окно. Стены идеально чисты: тень действительно покинула его навсегда, покинула вместе чо сном. Пахло пылью и гарью. От тишины можно было оглохнуть. Флаке кожей почувствовал, что в доме он совсем один. И правда: Оливера не было нигде, на плите пузырился убежавший кофе. Кристиан Флаке Лоренц оказался в доме совсем один. Час, второй, третий - никого. К счастью, без всяких теней обошлось. Надо отыскать настоящих друзей, а не воображаемых. [Бессонница] Темнота ясная: каждый предмет можно рассмотреть, почти не напрегая глаз. Часы внизу тикают спокойно и монотонно, отмеряя минуту за минутой, набегающие в часы, сутки, недели и месяцы. Как ни старайся, не уснёшь, так что остаётся только думать всякое. Оливер много надумал за эти бессонные ночи, жаль, поделиться не с кем. На его счастье ли, на его беду в доме появился Флаке. Флаке - притяжение обысков, он же - единственный собеседник. Оливер так отвык от людей в своём доме, что едва не испугался, проснувшись после непродолжительного сна и увидев друга. Интересно, когда же это закончится? Когда страх перестанет будить его, когда, наконец, можно будет спать спокойно? Когда они свернуть с вымощенной благими намерениями дороги? Как прекрасно всё начиналось! Люди, запуганные войной, нищие и голодные в общей массе, искали того, кто мог бы их защитить от царящего вокруг хаоса и беспредела. А тут вдруг появилась надежда на лучшую жизнь, на избавление, и пусть надежда совсем призрачная и способы сомнительные - вдруг сработает? Появилась общедоступная еда, пусть только растительная, но это же лучше, чем ничего. Выросли новые дома, защищённые от радиации, появились общественные учреждения, где можно было оставить детей на время. У населения начали появляться деньги, люди даже осмелились строить планы на будущее, не боясь, что для них будущего может не быть. Вот же оно - пища, крыша над головой, работа, школы для детей. Города, обезображенные войной, ожили. Люди были счастливы, счастливы, что жизнь снова началась. Рад был и Оливер. Тогда он квартировался ещё в городе с семьёй и, хоть и жил получше обычного гражданина, имел возможность сполна разделить все тяготы с окружающими. Он радовался спасению не меньше других, и, как и другие, не сразу понял, что пошло не так. Настрадавшиеся народы многих стран привыкли жить в условиях жесточайшей экономии. Временные трудности - ерунда, ничего, потерпим. Но экономия затягивалась бесконечно, благосостояние вышло на плато и дальше не росло притом, что довольно быстро, как только развеялась эйфория, стало заметно, что не так уж и далеко ушли от состояния нищеты. Люди работали много, очень много - это тоже временные трудности, но из время никак не выходило. Зато от партийных собраний то и дело отъезжали дорогие машины. Промышленность и сельское хозяйство дорого и сложно развивать, предложения учёных откладывались на потом. Проще доесть то, что имеется, а что до новых поколений... Нет поколения - нет проблем. И вообще, такова дищнь: ресурсов мало, а народу много - конкурируйте! Выживает наиболее приспособленный, а приспособление - это личная забота каждого. Помер и помер, одним словом. Те, кто поднимал разрушенный мир и надорвал здоровье на производстве, те, кто берег каждый грош, оказались за бортом. Зато их деньги всегда кстати. Сейчас заработанное народом оседает в чужих карманах. Интересно, мучает ли их бессонница? Грызёт ли совесть властьимущих по ночам, или же им сладко спится на их мягких кроватях? Оливер повернулся с боку на бок. Неужели эта идеология проходит по бедным маршем по Америке и Европе, по Африке и Азии? Неужели в большинстве городов мира люди затягивают пояса по уже и безропотно ждут лучших времён? Здесь, в сельской местности проще: можно жить натуральным хозяйством, если не хватало магазинных продуктов. Здесь, правда, и скрыться сложнее: все всё друг о друге знают. Неудивительно, если на Оливера и его неизвестного гостя кто-то из соседей донёс. Как же тут уснуть, если вокруг столько соглядатаев. Если донесёшь - выслужишься - за тобой какое-то время будут меньше следить, наверное. Глупости это. В эру хай-тека, когда камеры и диктофоны натыканы везде, где не попадая, прятаться негде, если только не в лесу. Антиутопии когда-то казались страшной сказкой, а теперь всевидящее око глядело в упор. Под его неусыпным наблюдением спать было невозможно. Оливер проклинал невесть откуда взявшуюся впечатлительность. Нет, так больше нельзя. Он с ума сойдёт от постоянного недосыпа. От усталости теряется бдительность, а это совершенно недопустимо: на нём теперь лежит ответственность за Флаке. По часам утро уже наступило, хотя за окном всё ещё темно. Стоит купить снотворного и разделаться, наконец, с бессонницей. - Герр Ридель! Доброе утро! Как настроение, а? Не к Вам ли вчера заявились копы? Оливер хмуро глянул на соседа: ехидная ухмылка, блестящие злорадством глаза, уверенная поза. Не исключено, что он и донёс. - И Вам доброе утро. Чем обязан? - Что за личность посетила Ваш дом этим вечером незадолго до визита полиции? Старый друг? А может любовник? Чего молчите, герр Ридель? Оливер, как обычно, посмотрел на собеседника сверху вниз. Какое ничтожное кривляние! - Меня никто не посещал. Какой-то приезжий заходил, просил подсобить с ремонтом машины, но я не смог ничем помочь. Он ушёл. - Машина, кстати, совершенно пустая, стоит на трассе до сих пор. -Видимо, он пошёл пешком. - Хватит увиливать, герр Ридель! Из Вашего дома никто не выходил, я видел. Уж не знаю, как Вы утаили гостя от полицейских, но он всё ещё здесь. А раз утаили, значит, не чисты на руку. - Вы превратились в законченного паранойика, дорогой сосед. Всего хорошего. [Дыхание] Аптека с вожделенные снотворным была в квартале от дома Оливера, но сегодня это расстояние показалось огромным. Люди, чтоб их, пялились на него в упор, в наглую, шептались. Догадывлись. Знали. А Оливер шагал-шагал-шагал, стараясь об этом не думать. Раз-два, раз-два. Дыхание размеренно, спокойное, но так и норовит сбиться. Наверное, это шутки изнемождённого организма. Домой возвращаться пришлось обходными путями, чтобы лишний раз ни с кем не видеться. Поспать не удалось даже со снотворным. Едва Оливер переступил порог, Флаке кинулся к нему: в окнах всё время мелькают чьи-то лица, рядом с домом постоянно кто-то ходит. Нужно выбираться отсюда, чем быстрее, тем лучше. - И как ты это себе представляешь? Твоя машина сдохла, у моя - в мастерской через две улицы, незаметно удрать не получится. Меня и так все подозревают, а если я уеду, то никто и сомневаться не будет. На нас донесут, за нами отправят погоню. Это будет конец. - Хорошо, и что же ты предлагаешь? - Тебе - сидеть тихо, мне - дождаться, когда позвонят из сервиса, забрать машину - это до обеда. А ночью можно будет уехать, - Оливер говорил очень быстро, сердце бешено колотилось. Воздуха стало не хватать. Он всегда считал себя спокойным человеком: экстримальные виды спорта увлекали его, наверное, только они по-настоящему и увлекали, ибо ничто другое расшевелить не могло; сейчас же его дыхание совсем сбилось, тело била лёгкая дрожь. Он действительно попался. Нет, одними гаджетами не ограничивались соглядатаи сверху: старое доброе стукачество никто не отменял. Да, бежать надо и поскорее. Как можно незаметнее. - Иди на чердак и сиди там тихо, Флаке, до поры до времени. Флаке старался держаться и не паниковать. Но что же это такое? Из огня да в полымя! Едва он скрылся от погони, едва отдышался, снова ему приходится бежать. Вдох - раз, два, три, четыре - задержка - раз, два, три, четыре, - выдох тоже на четыре счёта и снова задержка. Обычно, это помогает успокоиться. Пульс бьётся, наверное, громче часов. Как ни старайся, не расслабишься. Да и стоит ли? Вдох - задержка - выдох - задержка. Флаке не устаёт повторять. Да, стоит расслабиться, обязательно, хотя бы на несколько минут: в панике он обязательно ошибётся и подставить их с Оливером. Да и сидеть просто так - мучение. Один вопрос - куда им уходить? Оливер запер все окна в доме. Так, на всякий случай. Мало ли что. Душно, конечно, неимоверно, но что поделать - безопасность превыше всего. Впрочем, ему и без того здесь давно душно. Душит его мнимое спокойствие, безыизвестность, недоверие к окружающим, небезлсновательное, как оказалось. Он слышит своё рваное дыхание - это сводит его с ума. Нельзя ему нервничать, нельзя. Нужно быть хладнокровным, взвесить всё, всё просчитать. Куда они уедут отсюда? Куда им податься? Может, к Рихарду? У него связи, он прикроет. Но подставлять человека не хочется, в конце концов, Цвен не всемогущий. Кстати, откуда приехал Флаке? Из города? Нет, туда соваться не стоит. Значит, можно добраться до Тилля. Трасса сложная особенно ночью, но иных вариантов нет. Вдох-выдох, никак не получается успокоиться. Впрочем, ему отчего-то нравится слышать своё дыхание так отчётливо. Живой, значит. [Пронизывающий холод] Не осталось ни следа от золотой осени. Леса стоят голые и страшные, облетевшие деревья похожи на скелеты. В темноте, что опускается на землю с каждым днём всё раньше и раньше, виды ещё более жуткие, только белый свет фар разгоняет морок. Дорога кажется бесконечной, хотя, если, верить часам, путь длится не более сорока минут. Всё это кажется временной аномалией, колдовской ловушкой. Будто по спирали в ад спускаешься. Как там оно было у Данте? "Земную жизнь пройдя до половины, я заблудился в сумрачном лесу", - вот так, кажется. Этого не хотелось: им ещё в этом мире пожить хочется, они ещё умирать не готовы. Флаке оторвался от созерцания осеннего леса и оглянулся на кошек. Спят, заразы. Ничего-то они не знают. Ну и хорошо, кошкам точно не нужно волноваться, хозяин в обиду их не даст. Единственное, что радовало, так это то, что впереди ждёт тёплый ночлег, вкусный ужин и вообще всё обязательно будет хорошо. Хотя, где им ночевать? Наверняка на них давно уже есть наводки и в гостиницы соваться опасно, до Тилля ещё ехать и ехать, да и как там у него? Вряд ли сидит и ждёт дорогих гостей с накрытым столом. Флаке встрепенулся. Опять эта дурацкая тоска его грызёт. Нельзя хандрить, нельзя! Надо надеяться на лучшее. Надежды, правда, давно уже не осталось: каждый день, каждый месяц, каждый год он себя убеждает, что всё наладится, а потом как случится что-нибудь эдакое - сразу руки опускаются. Только подумаешь о хорошем - обязательно стрясётся плохое. Автомобиль действительно затрясло, хотя дорога была гладкая. А потом в нутре машины что-то брякнуло, Оливер за рулём тихо выругался и съехал на обочину. Флаке показалось, что последние несколько метров они проползли по инерции. - Приехали, - буркнул Оливер. - Приехали, - эхом отозвался Флаке. - Главное - не уснуть, а то замёрзнем. - А если двигатель заведём - угорим. - Именно. Тем более, вряд ли он заведётся. Может, ращведём костёр? - Ты помнишь, что полагается за разведение костров в лесу? Тебе мало проблем? Какой смысл сидеть здесь? На попутки рассчитывать? Нас же сдадут. - Логично. Тогда пойдём пешком. Или лучше бегом, чтобы согреться. - Не стоит, выдохнемся. Флаке забрал кошек из машины, успев порадоваться, что их всего две и обе лёгкие. Обочина дороги плкрылась тоненькой корочкой льда, лицо обожгло морозцем. Рукам тоже было зябко: перчатки опрометчиво оставлены дома. Флаке сунул свободную руку в карман и прибавил шаг. Лес казался ещё более недружелюбным. Темнота растеклась над землёй, небо закрыли тучи, луна едва виделась из-за них. Выпавший недавно снег успел расстаять, без него было совсем жутко. Почва, покрытая прелыми листьями, промёрзла, ветки деревьев покрылись инием. Было что-то безжизненное в этом пейзаже, и, кажется, оно пропитывало всё вокруг. Не было никакого выхода из этого леса, из поздней осени, из всей сложившейся ситуации. Куда ведёт их эта дорога? К Тиллю? Не факт. На пути сто раз попадутся люди или, того хуже, патрули. Этот путь ведёт их в неизвестность, в лапы к смерти. Они замёрзнут, обязательно замёрзнут, не сегодня так завтра. Кошек жалко, они, бедные, ни в чём не виноваты. Холод пробирался под кожу, въедался в кровь  и во всё нутро. Они попались крепко, им не выбраться из этой ловушки, они как бабочки на матрасике энтомолога, приколоты холодом-булавкой. Флаке вспомнил оставленные коллекции и вздохнул. Будто в прошлый жизни это было: лето, тепло, он с сачком бегает по лугу. Да, определённо в прошлой жизни: когда за поимку бабочек, даже совсем нередких, не назначали огромные штрафы. - Флаке, проснись, не стой! Замерзнешь! А Оливер умеет кричать. Редко да метко, как говорится. Действительно, холод настолько пробрал, что зуб на зуб не попадает, а дрожь выбила весь разум из головы. - Спасибо, - выдохнул Флаке. - Держись. Можно было бы поговорить, но поговорить особо не о чем. - Давай просто считать шаги. Раз, два, три, четыре, пять. - Давай. Они шли, вполголоса считая, изредка поглядывали друг на друга. Нужно дойти, обязательно нужно дойти. И дойдут, куда денутся. Холод пробирает до костей, надежда гаснет, но они идут вопреки всему. Сдаться сейчас, после всего, никак нельзя. Шаг за шагом Оливер и Флаке всё дальше уходят от машины в темноту леса. Хочется обернуться, но нельзя. В соляной столб вряд ли обратишься, но страх и холод скуют ничуть не хуже небесной кары. Не остановливаться, не унывать. Лучше вообще не думать, а просто считать шаги. Уже рассвело, когда на горизонте показались дома. Флаке и Оливер с трудом передвигали ноги, но наличие цивилизации несколько ободрило. Шли они близко друг к другу, чтобы хоть немного согреться, кошек давно пересадили из переносок за пазуху. Наверное, с утра потеплело, но путники этого совершенно не ощутили. Ничего уже не помогало, бодрость быстро закончилась. Ночная тоска догнала из и намертво вцепилаь в своих жертв напару с холодом. Они бы так и замёрзли на обочине, если бы затормощивший рядом дорогой автомобиль. - Подвезти? - Рихард? - Оливер проморгался. Может у него уже глюки от усталости начались? - Я это, я. Садитесь уже. - Откуда ты здесь? Как ты здесь? - Позже объясню. Вы же сейчас оба свалитесь. Оливер и Флаке забрались в салон и, едва закрыли двери, сразу уснули. Рихард оглянулся на друзей, вздохнул и нажал на газ. Позади осталась роскошная студия с высоким потолками, длинноногая пассия и гадкое чувство собственной ничтожности. Впрочем, прежде чем полностью порвать с прошлым, нужно было прихватить оттуда парочку привелегий. В частности, возможность получить визы. Он никому не говорил, что уходит навсегда, да и не был до конца уверен, что удастся. Ему едва удалось отправить дочку за границу, и то с довернным лицом, а не с матерью. Собственную дочку, а не кого-то из знакомых или друзей. Флаке и Оливер дрыхнут без задних ног на заднем сидении. Интересно, сколько они прошли? Из города, наверное, вышли, странно что не на машине. Хотя та и сломаться могла: на том топливе, что сейчас продают ни один нормальный автомобиль ездить долго не сможет. Очевидно, они тоже собирались к Тиллю, иначе выбор маршрута не объяснить. А для него самого Тилль был последней надеждой: Пауля на месте не оказалось, Дума искать смысла нет, про Оливера и Флаке от толком и не знал. Дом Тилля показался за поворотом через полчаса. Свет горел во многих окнах, что заставило Рихарда настрожиться: мало ли обыск? Но, подъехав ближе, он увидел курящего на крыльце Пауля. Сам Тилль вышел чуть позже, тоже закурил. А потом оба чуть не уронили сигареты, когда сбоку донеслось: - А для меня огоньку не найдётся? Рихард ухмыльнулся, глядя на ошарашенных друзей. - Ты откуда свалился? - Из города. Со мной ещё Флаке с Оливером. - Флаке? С Оливером? - в дверь высунулся Шнайдер, - Рихард! - Привет, Дум. Как поживаешь? - Пытаемся не умереть. - Рихард, ты же им поможешь? - спросил Пауль. - Конечно, помогу, - что-то подсказало, что лучше не обнадёживать, - очень постараюсь помочь. Когда Рихард, Оливер и Флаке зашли в дом, Ульрика едва не заплакала. Всё сложится, теперь точно сложится: все в сборе, вместе точно что-нибудь придумают. К тому же есть Рихард с его связями - точно получится спастись. Уехать отсюда подальше, спасти мальчишек, спастись самим. Давно не чувствовала она такого воодушевления. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо! Они все вместе уедут отсюда! Нет, не все наверное. Кто их отпустит такой компанией? Но, может, хотя бы их семью отпустят? В груди что-то сжалось. Это же невозможно. Бросить друзей её мужа, давших приют, еду, временное спокойствие, саму возможность уехать - подлость. Но разве есть выбор? У неё же дети, которым угрожает опасность. Воодушевления быстро кончилось. Рихард тем временем сидел на телефоне, договаривались насчёт разрешенийтдля четырёх человек. Четыре - это уже очень много. Он спросил остальных: поколебавшись, все согласились. Шнайдеры должны ехать одни. Иначе и без того призрачный шансы на успех исчезнут. Впрочем, надежда наполнила дом новой жизнью, в комнатах царила суета, настроение у большинства было приподнятое. Да, спасётся только одна семья, но это лучше, чем ничего. Детям нельзя жить с постоянной угрозой, им нужна нормальная обстановка и нормальная семья. Правда, Ульрика, когда ей сообщили, не успокоилась. Ей теперь было невыносимо стыдно за то, что друзья останутся здесь, за то, что она не ждала от них такой жертвы. Просто вокруг такая обстановка, что жертвенность и взаимопомщь стали совсем редки. За ужином Рихард сообщил, что договорился насчёт выезда, правда, самолёт только до Испании, а дальше на лайнере. Путь будет долгим, да и комфорт никто не обещает, но других вариантов нет. Дум и Ульрика наперебой затароторили, что будут век ему благодарны за это что комфорт их не волнует совершенно. Дети уплетали ужин и радовались, что впервые за долгое время на лицах взрослых появились улыбки. Не мимолётные, задушенные горем, а настоящие. На дом опустилась спокойная ночь. Шнайдер проснулся от ощущения пристального взгляда. Оливер Ридель стоял над ним, пытался растормошить: - Вставай, буди семью, дело плохо. - Что случилось? - сонно пробормотал Дум. - Нас нашли, - прозвучало как приговор. Только сейчас Шнайдер, наконец, услышал, что в дверь ломятся. Странно, что он проснулся нет от шума. - Не спи, Дум! Нашли! Нас нашли! -Нашли! - мысль дошла. Дум подскочил, как ошпаренный и принялся будить жену и детей. Оливер вышел. За дверью слышались крики и топот - дверь, наверное, уже вынесли. Это конец. Не стоило себя обнадёживать. Через несколько минут дверь в комнату распахнулась, выпустив слепящий свет. Рихард влетел вовнутрь, сунул в руки Думу небольшую сумку. - Держи. Здесь нужные для выезд документы и ключи от машины. Уходите. На контроле скажите, что от Тинберга. Окно комнаты выходило на задний двор. Дум взял детей на руки, Ульрика подхватила сумку и одно одеяло. Давно же им не приходилось покидать помещение таким способом. Когда вся семья выпрыгула в окно на кучу листьев, дверь уже атаковали. Автомобиль Рихарда никак не желал открываться, а бойня только набирала обороты. Полиция была в явном преимуществе. Ульрика слышала чей-то топот и хриплое дыхание совсем близко, потом стрельбу, не то в воздух, не то по ним, а когда обернулась - увидела тело Риделя. Она не успела ничего почувствовать, когда муж затащил её в машину, захлопнул дверь. И вжал ногу в педаль газа. Вслед им стреляли, Ульрика всё пыталась закрыть собой то детей, то мужа. Последний раз Дум едва успел повернуть голову вправои: пуля прошла совсем рядом. Машина слетела в кювет, пуля снова просвистела, Ульрика обмякла на кресле, младший сын расплакался. Кристоф взвыл от боли: следующий выстрел пришёлся в руку. Мигалки окружили их. Это провал. Они проиграли. [Сказка] Осень непривычно холодная. Окно заиндевело - ничего не видно. Лама горит спокойно и уютно, в комнате полумрак и духота. Кристофу весь день и всю ночь жарко, да и разницы между днём и ночью он давно не видит, потому что спит весь день, а ещё темнеет рано. Обычно люди страдают, когда болеют, но ему сейчас на удивление хорошо: в школу можно не идти, всё внимание ему, мама даже стряпает любимую шарлотку. За окном в голубых сумерках мельтешат цветастые пятна фонарей и фар. Красота! Очень хочется запомнить этот момент, всю эту больничную неделю, чтобы потом вспоминать. Когда-нибудь он вырастет и будет ему не до болячек и валяний в кровати. Зато можно будет вспомнить, как когда-то он дрых в тёплой постели, вдыхал горькие запахи лекарств, стоящих на тумбочке в жёлтом свете лампы, вспомнить, что когда-то всё было спокойно, беззаботно и хорошо. Женщина в красивом белом платье возникла на окне словно из воздуха. Немолодая и нестарая, она казалась смутно знакомой, улыбка её была совсем как у мамы. - Вы кто? - спросил Кристоф. - Меня зовут Фрау Холле, малыш. -  Не малыш, мне уже восемь! - Хорошо - хорошо, не малыш так не малыш. Как ты себя чувствуешь? - Нормально. Мама говорит, у меня температура очень высокая, она боится ужасно. А мне хорошо! Я чувствую себя не очень, зато можно весь день валяться, можно пропустить школу, можно есть вкусненькое. - Не бойся, ты поправишься через неделю. - Да я не боюсь, это всё мама! - Она пусть тоже не боится. У тебя многое впереди, ты будешь очень известным музыкантом. - Неправда! Я не хочу быть музыкантом, родители говорят, чтобы я стал каким-нибудь духовиком, а мне это неинтересно совсем. - Ты станешь барабанщиком. - А это здорово! - Конечно, это здорово, - улыбнулась женщина. Она спустилась с окна, коснулась рукой лба мальчика, что-то прошептала. - А что Вы сделали, Фрау Холле? - Я помогаю тебе поправиться, мальчик. Я знаю твоё верное сердце, твоё трудолюбие и усердие, знаю, как ты мечтателен и смел. А ещё впереди тебя ждёт множество встреч, они будут важны не только для тебя, но и для тысяч людей по всему свету. А после ты и сам создаёшь семью, и это будет отличная семья. Спи, ни о чём не беспокойся. Кристоф послушно закрыл глаза и сразу же уснул. Наутро он позабыл о Фрау Холле, заглянувшей в его окно, а когда вдруг её образ вспоминался, то ни на что, кроме бреда, списать не выходило. Фрау Холле жила только сказках, нагрждала послушных и трудолюбивых, наказывала проказников - это он помнил. А позже он узнал, что в германской мифологии подобного рода существа населял и границы миров. Выходит, он тогда едва не умер? Где же ты теперь, добрая Фрау Холле? Где твоё волшебство, когда оно так нужно? Никогда прежде смерть не была так близка к нему, он сам прекрасно понимал это. Но на кону не только его жизнь, но и жизнь сыновей и ранено жены. Шнайдер вернулся из сладкого забытья из-за кома колкого снега, прилетевшего в лицо. Привет ли это от старой кудесницы? Некогда об этом думать. Вокруг зловеще блещут мигалки, свистит ветер, в воздухе висит тяжёлый запах бензина, пороха, крови. Дум - главный герой этой сказки, раз дана ему эта жизнь, он не закончит её бездарно и постыдно. Есть шансна победу, нет права на поражение. Всё происходящее снова напоминало лихорадочный бред, но машину каким-то образом удалось завести, и, что ещё более невероятно, удалось вы рулить из кювета. Раненые руки болели страшно, но думать об этом было некогда. Он гнал и гнал всё дальше дальше, не оборачиваясь. Слева от машины что-то упало с металлическим лязгом, потом грохнуло. Стёкла вылетели - Дум обернулся на мгновенье, но тут же себя осадил: нельзя останавливаться, нельзя даже притормаживать. Даже если есть ранения, он не поможет, лишь загубит. Съезды, объезд - бешеная скачка на пепегнки со смертью. Но погоня ненадолго осталась позади, а аэропорт так близко! Вот и у шлагбаума какой-то человек кричит: - Вы не от Тинберга? -  От него самого! - Выходите и за мной! Дум тащил на себе Ульрику и детей, потом был какой-то чёрный вход, после - частный самолёт, где он отдышался и, наконец, заметил, что жена мертва. Младший сын задыхался от слёз и усталости, старший же дрожал, закусив губы. Оба взглянул на мать, оба на мгновение окаменели, а после Шнайдер услышал отчаянный крик и глухой удар падения. Вкус победы отчётливо отдавал горечью. У его сказки был печальный конец. [Чай с лимоном] Небо тяжёлого серого цвета грозится рухнуть на землю тропическим ливнем. Тёмно-зелёные верхушки пальм раскачиваются, размахивают резными лапами, отчего похожи на недружелюбных фантастических зверей. Из окна гостиницы надвигающаяся буря не выглядет опасной, во всяком случае, не опаснее того что осталось по ту сторону океана. Кристоф Шнайдер поставил на стол три бумажных стаканчика с кипятком из кулера, сыновья бросаются к нему испуганные, от этого сжимается сердце. Когда он последний раз видел их неиспуганными? Сейчас вроде спокойно и мирно, нет угрозы смерти или тюремного заключения, но страх так крепко прирос к их жизни, что никуда от него не деться. Вряд ли в ближайшее время они отучатся вскакивать, когда за дверью кто-то слишком громко идёт, или перестанут шарахаться от людей в форме. Впрочем, Шнайдеру и самому было тоже не по себе, когда кто-то настойчиво стучал в дверь, или даже задерживали слишком пристальный взгляд на нём и его детях. Все они глотали слёзы, когда нечаянно вспоминали Ульрику или кого-то из друзей: увы, всей семье спастись не удалось. Так Крисоф Шнайдер навсегда перестал быть Думом, а его память навсегда осталась далеко позади. Блокноты со стихами Тилля, плетёный браслет Пауля в спешке и панике были забыты, как и пластинки, кассеты и диски с их общими песнями. Особенно печально было находить отголоски прошлого сейчас, например, на своей футболке Шнайдер обнаружил кошачий волос, который мог принадлежать только кошке Флаке. Слишком много было потеряно, слишком много осталось за бортом - полжизни одним махом отсекло. Страшное всего было то, что его сыновья, совсем ещё малыши, уже успели потерять мать и насмотрелись сполна на человеческую жестокость. Шнайдер кинул чайные пактики в стаканы с кипятком, разделил на троих пакетик сахара и   разложил каждому по дольке лимона, отчего крепкая заварка посветлела. Это чаепитие успело превратиться в ритуал за то недолгое время, что семья жила в маленькой бразильской гостинице. Совместные посиделки дарили ощущение спокойствия, даже ненадолго возвращался домашний уют. Почему-то чаепитие всегда перерастало в поминки, как бы ни старался Кристоф переключиться сам и отвлечь от горя детей. Нехитрые сладости, купленные на ближайшем рынке вместе с двумя последними глотками чая употреблялись за помин душ усопших, а ещё служили отличной заменой алкоголю для отца семейства. Сейчас  в качестве десерта было сухое печенье с неестественно приторным запахом кокоса - Шнайдер, всегда покупавший для детей лучшее, вытряхнул сладость из пакета с глубоким вздохом. Ничего, выше нос, ему уже обещали работу, скоро он сможет кормить сыновей нормально. Едва отпили по глотку, в дверь постучали. Мальчишки вздрогнули, младший даже случайно плеснул на себя немного чаю. Кристоф подошёл к двери. - Кто? - Свои! - ответил задорный женский голос. Свои, ха. Своих у него уже не осталось. Может, перепутали? Он открывает дверь, чтобы отправить незванных гостей подальше, но не успевает ничего сказать. По ту сторону порога стоит Лили Ландерс. - Добрый вечер! Мы так рады, что нашли вас! - Мы - это кто? - недоумённо спрашивает Кристоф. - Мы все, - Лили открывает дверь шире. Там её брат, там фрау Ридель с детьми, там Анна Лоренц с мамой, там все спасённые дети Рихарда и Тилля. Шнайдер смотрит на них, удивлённо и печально одновременно, а затем оглядывается: печенье мальчики уже съели, остались только заварка и лимон. - Проходите. Садитесь к столу. Мы тоже очень рад вас видеть. Вопрос, как их нашли, отложен до поры. Одной большой семьёй они пьют чай с лимоном, пьют за погибших родных. За окном тихо моросит дождь. [Свободная тема] Каждую ночь Оливер Шнайдер видит сон: его мама стоит перед огромным домом и просит, чтобы её и её семью впустили. Никто не отвечает ей, кроме автоматной очереди, он падает на мокрый асфальт с огромной дырой в груди, такой огромной, будто из пушки стреляли. Кровь течёт, как река от неё и вниз по улице, где уже стоят папины друзья. Они падают на землю, как и мама, их кровь пополняет реку, текущую вниз. А там, внизу, несётся мощный поток, сносяший всё на своём пути, и виднеются людские тела. Они похожи, эти погибшие: все женщины как мама, мужчины - вылитые друзья отца. А потом Оливер становится большим-пребольшим и перегоражтвает кровавую реку, она расплёскивается по округе и стихает. Он оборачивается: за его спиной стоят другие ребята, только почему-то тоже очень большие. А потом вдруг все начинают плакать. Оливер тоже плачет, когда видит свою маму мёртвой, а она глядит на него страшными пустыми глазами. Мальчик просыпается в холодном поту и смотрит вокруг: в его комнате спят дети папиных друзей, как и он, наполовину осиротевшие. Они не видели гибели отцов, интересно, мучают ли их кошмары? В комнате душно и темно, окно открыть нельзя - налетят насекомые. Оливер смотрит на спящего брата, обнимающего подушку, на Аляску, спящую на соседней кровати - она ещё не знает, что её отец мёртв, сказать ей никто не решается. Сон наверняка снится ему не просто так: он теперь точно знает, чего хочет. У него впереди ещё целая жизнь, за которую он обрастёт друзьями, возмужает и положит конец системе, погубившей его маму и папиных друзей. Пускай сейчас ему нелегко, пускай болят чудовищный раны от потери родных - это значит, что он не может отступить и свернуть со своего пути. Пока всё не очень хорошо,то факт, но не бывает, чтобы что-то длилось вечно. Всё будет замечательно, уж он-то, Оливер Шнайдер, позаботится об этом.