Станция «Пустошь»

      «Это ж сколько из тебя проволоки можно вытянуть?»       «Можно теперь называть тебя Дровосеком?»       Я улыбался, собирая дорожную сумку на обследование. Улыбался на силу перед зеркалом, приподнимая уголки рта пальцами. Заставлял себя улыбаться, пролистывая сообщения от друзей, пытавшихся меня прибодрить, развеселить.       «Как ты себя чувствуешь?» – сообщение от Лахти.       Зачем я ему? Он сбежит на свою стажировку через пару-тройку недель. Даже с днём рождения меня не поздравит.       Если бы не он, я бы просто жил. Не устраивая себе неуместный больничный посреди весны.       Я хотел его видеть меньше, чем кого бы то ни было ещё.              Лаборатория нейролингвистики, хоть я и оказался непригодным для экспериментов, взяла надо мной шефство. Они устроили меня в токсикологическое отделение, куда я сейчас направлялся.       Больница стояла на юге города. Трамвай раздражающе трясся и грохотал. Ветви ещё голых черёмуховых и сиреневых кустов противно хлестали по окну. Я теребил в пальцах ремешок сумки – кажется, он вот-вот растреплется и полезет нитками.       На искры в том месте, где пантограф касался провода, смотреть совершенно не хотелось. Хотелось зажмуриться, открыть глаза и обнаружить себя в мастерской задремавшим под дневным солнцем. Хотелось, чтобы позвонили из лаборатории сообщить, что перепутали результаты или что сломался томограф. Хотелось сесть в самый дальний поезд, отправиться в лес, в тундру, на север, туда-туда-туда, куда угодно, только не…              Странное чувство – все бегают вокруг тебя, суетятся, возятся с тобой, тебе уделяют очень много внимания, но это внимание совсем не радует. Застегнули пластиковый больничный браслет, выдали дурацкую пижаму, взяли мои результаты МРТ, выкачали несколько пробирок крови, воткнули катетер в руку, принесли еду, сказали отдыхать до вечера, ушли.              Еда… Мне вручили два списка продуктов – целый свиток запретов и совсем небольшой перечень того, что точно меня не убьёт. Выходило, что безопаснее всего для меня молочное, курица и яблоки. К концу месяца, на который меня здесь запрятали, я превращусь в жердь.       Металл в голове – это стрёмно. Лучше металл в ушах, подумалось мне, когда на глаза попались наушники. Правда, слушать музыку совершенно не хотелось – любая мелодия ощущалась пресной, как новая диета.              Лахти писал. Несколько раз даже звонил. Я не отвечал на сообщения, сбрасывал вызов и в конце концов заблокировал его везде, где мог. Я мог бы кататься на поездах и слушать про обряды, а вместо этого кис в палате и изображал радость, когда звонили родители и приходили друзья.              Кис дома, выписанный спустя месяц с толстой стопкой документов и направлением на госпитализацию через несколько недель, на которые как раз должна была выпасть экспедиция. Кис на занятиях в ремесленном, когда от лекарств меня придавливало к столу побочкой, не замеченной мной в инструкциях, которыми можно было укрываться как одеялом. Адаптация организма к препаратам занимала меня всего, и я начинал думать в сторону академического отпуска. Кис, ковыряя вилкой деньрожденьевый торт из разрешённых продуктов, в самом конце весны и прямо перед новой поездкой в трамвае туда, куда мне совершенно не хотелось ехать.              Наверное, мне следовало бы считать себя везунчиком – болезнь поймали до того, как она успела поломать мне мелкую моторику и лишить меня возможности учиться. Наверное, мне не стоило исключать Лахти из моей жизни. Наверное… много разных «наверное», которые я был не в состоянии осмыслить здесь и сейчас. Я хотел жить и я знал, что проживу долго, если не буду забивать на рекомендации, я, конечно же, не буду на них забивать, но я не хотел в девятнадцать лет жить как старик.              Я кис, пока мой лучший друг копался в чужих мозгах где-то на другом конце света, ведь мои мозги ему не подошли.