Ромашковый чай

Все дни до Олег ведет себя как обычно. Будит на завтрак и говорит, что все остынет, если Серый не встанет прямо сейчас. Отслеживает прием таблеток за едой. Оставляет с книгами в гостиной, пока сам уезжает за продуктами. А когда возвращается, то в пакетах не обнаруживается ничего особенно праздничного — там все те же макароны, опостылевшая гречка, тысяча и одна банка консервов. Сережа мысленно обещает, что как только они раздобудут ноутбук и ему будет позволено хотя бы на десять минут воспользоваться им, он сделает их миллионерами, вернет то, что у них забрали. И больше никаких консервов и гречки. Олег удивляет только одним, потому что сегодня неожиданно привозит еще кое-что, кроме своей однообразной еды — шоколадку для Сережи, но за нее Олег не хочет слышать даже спасибо. Вручает лично в руки и сразу скрывается на кухне со всеми покупками, чтобы ровно и педантично расставить их по нужным шкафчикам. Сережа думает, что, возможно, стоит просто подойти и спросить: Олег, ты же помнишь, что через три дня твой день рождения? Впрочем, он все равно не знает, как дальше развивать этот диалог. Конечно Олег помнит, но что это изменит? А может теперь благодаря Сереже своим днем рождения Олег и вовсе считает тот день, когда очнулся в итальянской клинике с изрешеченным телом, лишь чудом выжив. Не плакать на этих мыслях Сережа уже научился. А вот смириться со всепоглощающей виной, кажется, не сможет никогда. Тянет проскользнуть за Олегом на кухню и очередным бессмысленным «прости» хоть немного унять дрожащие руки и боль в груди. Олег всегда уверяет, что уже простил. Сережа всегда уверяет, что верит ему. Поэтому остается на месте, утыкается в книгу и, силясь вернуться вниманием к тексту, кажется, уже в тысячный раз ведет глазами по одной и той же строчке. Вечером они ужинают немногословно. К счастью, теперь не всегда так. Но сегодня Олег задумчив, ноет плечо — безошибочно считывает Сережа, поэтому молчит тоже. Погружается в свои мысли, все размышляет, ждет ли Олег подарка, и что вообще он, Сережа, может ему подарить. Да и где в этой глуши найти хоть что-то. Ему бы десять минуточек за ноутбуком, хотя бы пять, и… — Серый, посуду помоешь? Что-то вырубает совсем. — Может тебе чай заварить? Олег смотрит нечитаемым взглядом. Кажется — вечность, на самом деле — секунду. Улыбается несмело, еле-еле растягивая губы, но Сережа видит потеплевший взгляд, крохотные морщинки вокруг глаз, в груди все взрывается от нежности, которая никак не может найти выход и от которой Сережа все отмахивается, уверяя себя, что Олегу это совсем не нужно. Кажется, даже чай не стоило предлагать, идиот, захочет — справится и без тебя. — Спасибо, Серый. Знаешь, где ромашка? Сережа кивает. На самом деле лишь догадывается, но кажется, он бы отправился в лес, улетел бы на другой конец земли, спустился бы в ад, если бы выяснилось, что дьявол заявил эксклюзивные права на ромашку — сделал бы что угодно, только бы наконец сделать для Олега хоть что-то. — Я принесу тебе в комнату? Ложись, я скоро буду. Иди. Сережа сам удивляется своему командному тону. Ему позволили позаботиться, и он своим шансом намерен воспользоваться. Перерывает все шкафы, пока наконец не находит коробку с засушенными травами, заливает кипятком, ждет, нервно теребя пальцы, а потом разливает наконец в кружки — совершенно нелепые белые кружки с уродливыми пионами. Несет одну из них в комнату. Но Олега там не обнаруживается, поэтому приходится оставить чай на столике и уйти. Олег в ванной, больше просто негде, но оттуда не доносится ни звука. Сережа подозревает, что ему просто дают возможность (намекают) уйти, и пользуется ей. На кухне он пьет вторую часть заваренного, слегка остывшего отвара. Не думает в этот вечер больше ни о чем. Ныряет в книгу и старается прогнать непрошенные глупые слезы от вспыхнувшей было надежды, которую так страшно облечь в слова и которая так скоро вновь разбилась вдребезги. Так проходят еще два дня. По утрам Олег выглядит на удивление выспавшимся, резво управляется с посудой и даже гонит Серого на уборку. Сережа уборку ненавидит, но понимает, что это временные трудности, и участь свою принимает покорно (почти). Хотя обмануть Олега ему все равно не удается, да и не удавалось никогда (тоже почти). — Тебя будто пытают, Серый, — хрипло смеется Олег, запросто считывая все по лицу. — Я могу сам… — Я тоже могу сам, — прерывает Сережа. — Но вдвоем веселее. Да и быстрее закончим. Олег улыбается, пожимая плечами, и возвращается к тряпке. Сережа все еще ненавидит уборку, но ему вдруг радостно, что ему снова позволяют помочь. Вот только за эти дни он так и не придумывает, что делать с подарком. Надеется, что не слишком очевидно буравит Олега взглядом за последним ужином до, будто пытается разглядеть ответ на свою загадку на его лбу. Лоб, как и прежде, чист, и Сережа лишь тяжело вздыхает, успокаивая свою совесть тем, что в следующем году он точно, обязательно устроит Олегу что-нибудь грандиозное. Если Олег позволит. И если они все еще будут рядом. И если Сережина крыша снова не поедет. Отвратительно много условий… День икс от других дней не отличается ничем. Снова завтрак, небольшая зарядка. Олег в своем обычном настроении — не радостнее, но хотя бы и не мрачнее обычного. Сережа не знает, как к нему подступиться. В детстве они всегда вместе ждали полуночи, чтобы самыми первыми поздравить другу друга. Подарков почти никогда не было, хотя один (самый лучший!), на собственный день рождения, Сережа помнит отчетливо. Олег тогда, совершенно по-дурацки стесняясь, поцеловал его в щеку. Говорил что-то про то, какой Серый охуенный и что вообще лучше всех. И что Олег его… любит, короче. Как друга, конечно, ты не подумай, Серый. Ты же правда мой лучший друг, и мы всегда вместе, и… Я же не могу любить тебя не как друга, да? Да? Сережа не помнил, что заставило Олега вдруг замолчать и прижаться к губам, но это был их первый взрослый поцелуй. Смазанный, волнительный, приправленный попыткой Олега сбежать, стремительно краснея и бормоча какие-то несвязные слова. Толкового разговора у них не получалось еще некоторое время, и решить, что теперь они правда могут целоваться друг с другом, они тоже смогли не сразу. Но Сережа знал, что этот поцелуй — этот смелый подарок — был отправной точкой. Кто же знал, что завершающей точкой в их отношениях станет уже Сережа. Гений, не сумевший сберечь самое ценное, что было в его жизни. Полнейший идиот. — Серый? Голос Олега (теперь всегда сиплый) врывается в светлые воспоминания слишком неожиданно. Наверное, поэтому Сережа вдруг заходится рыданиями и еще минут десять не может объяснить взволнованному Олегу, что с ним происходит. Олег, прекрасный добрый Олег, терпеливо обнимает его и гладит по голове так нежно, что Сережины рыдания только усиливаются. Олег утягивает его на пол, и, опираясь спиной о шкафчики кухонного гарнитура, прижимает Сережу к себе. Прижимает совсем как раньше, когда спасал от ночных и дневных кошмаров. Будто до сих пор заботится. Будто до сих пор… любит. Сережа разрешает себе утонуть в этой прекрасной фантазии еще на несколько минут, прежде чем успокаивается и наконец пытается отстраниться, повторяя в очередной раз «прости, Олег, прости, пожалуйста». — Серый, — Олег берет его лицо в ладони. Смотрит пронзительно, понимающе, будто читает все, будто понимает больше, чем сам Сережа. И все так глупо — они на холодном кухонном полу, в богом забытой глуши, недосемья, сломанные и разбитые. И единственное, что можно сказать в этой ситуации, это: — Олег, у тебя же сегодня день рождения. Олег замирает на мгновение, а потом хохочет — истерично, заразительно (и опять хрипло), но Сережа подхватывает. Тело колотит будто от судорог, и становится чуточку легче, чуточку спокойнее. — Да, Серый, я знаю, — кивает Олег, все еще не выпуская Сережу из своих рук. Взгляд его теплый, убаюкивающий, прежний. Сережа вдруг думает, что ему позволяют сказать. И он, глубоко вдыхая, признается во всем: — Олег, я так люблю тебя. По-прежнему. Как друга, как свою семью, как того, кто всегда меня поддерживал и был рядом. Во всех смыслах. Я знаю, что не должен это чувствовать, и уж тем более я не могу ждать от тебя чего-то подобного в ответ. Не после всего… Но я хочу, чтобы ты знал. Ты всегда будешь моим самым дорогим человеком, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. И… Я знаю, я не в том положении, чтобы… — Серый. Посмотри на меня. Сережа не смотрит. Так невообразимо страшно увидеть в глазах напротив отторжение или насмешку. Но так хочется поцеловать его, а после сбежать. Провалиться сквозь землю хотя бы до утра. Наверное, он сможет пережить свой стыд за ночь. — Серый. Голос Олега дрожит, но руки настойчивы — тянут ближе, гладят нежно. Сережа льнет всем телом, боясь разрушить мгновение. Наверное, ему снится. Наверное, он снова сходит с ума. Олег ведь не может… — Серый, я… Сережа щекой жмется к его груди и жмурится, слушая дико стучащее сердце. Это оглушает, но он все равно разбирает негромкое — самое важное: — И я люблю тебя, Сереж. Сережу разрывает изнутри, заставляет дрожать, словно в приступе. Он нашаривает руку Олега и касается ее губами, сам не понимая, что хочет этим сказать. Спасибо? Люблю? Я ничего не понимаю, Олег? Они молчат и наслаждаются друг другом долго, и только лишь возмущенный желудок прерывает их немые объятия. Обсуждают они все далеко не сразу. И далеко не сразу понимают, что теперь снова можно целоваться, когда захочется. Можно обнимать, прижимая к груди. Можно позволить себе больше, смелее. А пока Олег говорит лишь: — Давай есть, Серый. Сережа соглашается, но с пола не встает. Тянется к чужой щеке и оставляет быстрый поцелуй. «Так по-детски глупо», — ругает сам себя. Но Олег улыбается. — Спасибо за подарок, — шепчет искренне, и Сережа вдруг четко осознает: он наконец позволяет себе любить Олега. И, наверное, готов — снова! — перестать отталкивать его.