Искажение

      — Даже если на это уйдёт вся эпоха, я истреблю всех вас до последнего, — пугающе холодным тоном проговорила Галадриэль, вперив полный решимости и ненависти взгляд в изувеченное лицо Адара. — Но тебе сохранят жизнь… Чтобы однажды, прежде, чем вонзить кинжал в твоё отравленное сердце, я прошептала в твоё острое ухо о том, что все твои отродья мертвы. И скверна твоего рода погибнет с тобой…       — Похоже, я не единственный эльф из живущих, которого преобразила тьма… — негромко ответил Адар, скользя по Галадриэль бесцветным взглядом, словно и вовсе не смотря на неё. — Возможно, поиск преемника Моргота кончится твоим отражением в зеркале.       — Возможно, он начнётся с твоей смерти, гнусный орк, — почувствовав неожиданный прилив ярости, проговорила Галадриэль и, не задумавшись ни на секунду, бросилась к Адару, приставив к его горлу лезвие кинжала.       — Галадриэль! — воскликнул вовремя подоспевший Халбранд, вынудив эльфийку замереть на месте, пробежав испепеляющим взглядом от зажатого в ладони кинжала к лицу Адара, находящемуся всего в паре сантиметров от её собственного.       — Урук… — еле слышно — одними губами — проговорил Адар, скользнув по лицу Галадриэль бесцветным взглядом: в глубине глаз его теплились слабые огоньки печали.       Неожиданная мысль поразила Галадриэль, подобно грому: несмотря на гнилое и искажённое нутро и изувеченное тело, глаза Адара не горели ни ненавистью, ни злостью, ни яростью, ни безумием. Взгляд его казался невесёлым, печальным, задумчивым или же, наоборот, отрешённым… Но глаза Адара не были глазами кровожадного убийцы или обезумевшего тирана.       И позже, сидя под кронами деревьев и рассматривая зажатый в ладони кинжал, лезвие которого было измарано в смоляно-чёрной крови падшего эльфа, Галадриэль воскрешала в памяти его лицо. И мысли её, противоречивые и запутанные, то и дело возвращались к глазам этого существа, искажённого и изуродованного Тьмой.

***

      Ночь, ветреная, холодная, дегтярно-чёрная, спустилась на Средиземье, устлав небосвод бархатным полотном, покрытым грязно-серой ватой облаков. Ни звёздных самоцветов, ни даже остроконечного серебряного месяца не было видно — всё поглотили тяжёлые и густые облака. Холодный ночной воздух мелкими иглами пронзал тело, вызывая дрожь, вынуждая усердно потирать озябшие конечности и сильнее кутаться в плед.       Было тихо, подозрительно тихо… И Галадриэль, лёжа в одном из деревянных домиков, который представлялся ей самой настоящей хижиной (особенно после величественных и прекрасных сводов эльфийских дворцов), размышляла о состоявшемся между нею и Адаром разговоре.       «Возможно, поиск преемника Моргота кончится твоим отражением в зеркале», — эти слова беспрестанно кружились в голове эльфийки, подобно назойливому насекомому. Сама того не понимая, Галадриэль бормотала их под нос, словно пытаясь увериться в том, что сказанное уруком было чистой воды бредом. Однако, чем дольше эльфийка повторяла отрывок фразы Адара, тем больше убеждалась в том, что слова его не были лишены смысла…       Удивительно, но сейчас, когда ураган её эмоций утихомирился, превратившись в слабый ветерок, Галадриэль иначе воспринимала сказанное Адаром. Более того, теперь, по прошествии нескольких часов, вспоминая состоявшийся между ними разговор, воскрешая в памяти изуродованный лик урука, она не чувствовала ни ненависти, ни ярости, ни презрения. От них не осталось и следа…       Возможно, Галадриэль следовало бы радоваться тому, что теперь, когда эмоции утихли, она сможет наконец забыться сном. Вот только голову эльфийки в тот же миг захватили иные мысли, тёмные и неправильные, которые, подобно паутине, оплели её разум, расползлись по самым потаённым уголкам сознания. И больше всего поражало Галадриэль то, что мысли эти кружились вокруг Адара.       Эльфийка изо всех сил пыталась возогреть в своём сердце ненависть и презрение к пленному. Она надеялась, что если будет вспоминать все ужасные деяния, совершëнные им и его «детьми», если будет повторять про себя, что он вызывает в ней лишь омерзение и гнев, то действительно испытает их. Но этого не произошло. Как бы Галадриэль ни старалась, она не могла возогреть потухшие угольки неприязни и враждебности к Адару.       Его облик больше не вызывал в ней отторжения и презрения, скорее наоборот, пробуждал нечто совершенно иное… То, что Галадриэль не способна была понять и объяснить.       Она могла сколько угодно обманывать себя и отрицать очевидное, но факт оставался фактом: тëмная сущность урука привлекала её, вызывала в её теле необъяснимую дрожь.       Адар был опасен (как и любой враг), но отчего-то Галадриэль не чувствовала себя в опасности, находясь рядом с ним. Его поведение, речь, движения, даже взгляд — всё таило в себе отпечаток отстранённости, холодности и едва уловимой грусти. Возможно, многие сочли бы, что урук не столь пугающий и жестокий, каким может показаться на первый взгляд. Вот только подобная мысль была ошибочной.       Галадриэль была уверена, что те, кто кажутся безобидными и слабыми, представляют куда большую угрозу, нежели те, кто всем своим видом демонстрируют непокорный и бунтовской нрав. Сокрытая — едва уловимая — угроза исходила и от урука. Вот только, встретившись с ним лицом к лицу, Галадриэль не испытала ни страха, ни сомнений, ни робости, ни ужаса.       Удивительно, но нечто совершенно противоположное страху и ненависти объяло Галадриэль в тот момент, когда она, выхватив кинжал из-за пояса, бросилась к Адару, мазнув лезвием по его горлу. Их лица находились слишком близко друг к другу. Подобное обстоятельство должно было вызвать в душе эльфийки отвращение, презрение… Но этого не произошло.       Теперь же каждая мысль о его близости пробуждала сладостное томление внизу живота. Адар целиком и полностью состоял из контрастов и противоречий, и Галадриэль никак не могла понять, кто же он на самом деле: эльф в обличье чудовища или же чудовище с глазами, преисполненными печалью и болью.       Галадриэль ворочалась на постели (вернее, её подобии) больше двух часов, не в силах забыться сном. Противоречивые и неправильные мысли не давали эльфийке покоя, изводя её, откровенно глумясь над ней. Не до конца понимая, что собирается сделать, она быстро, но бесшумно поднялась на ноги.       Доспехи были оставлены в углу хижины — Галадриэль же отдала предпочтение более удобному одеянию, состоявшему из белой рубахи, тёмных штанов и высоких кожаных сапог.       Неслышно заперев за собой дверь, эльфийка спешным шагом — чтобы не привлекать к себе слишком много ненужного внимания — направилась в сторону хижины, что служила пленному уруку временной тюрьмой. К превеликой радости Галадриэль, она не столкнулась с нежелательными свидетелями и смогла остаться незамеченной. И лишь двое стражников, что следили за Адаром, удивлённо и непонимающе посмотрели на неё: они никак не ожидали, что кто-нибудь пожелает нанести столь поздний «визит» пленнику.       — Мне необходимо поговорить с этим… орком, — тоном, не терпящим возражений, произнесла Галадриэль, смерив стражников строгим и решительным взглядом, надеясь, что её «внушительный» вид подействует на них должным образом.       — Прошу меня простить, но… — начал было один из стражников, однако вовремя замолк, поймав на себе хмурый взгляд товарища, в котором без особых усилий можно было прочитать недвусмысленное предостережение: «Не стоит!»       — Конечно, — недовольно вздохнув, ответил стражник и, немного поколебавшись, отошёл в сторону.       — Мне не нужны лишние уши. Я должна быть уверена, что мой разговор с пленным будет приватным, — стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, с показной серьёзностью произнесла Галадриэль. — Это приказ, — заметив, что стражники хотят возразить, добавила эльфийка, жестом ладони давая им понять, что она не намерена вступать в словесные перепалки.       — Слушаюсь… — почти синхронно произнесли стражники и, помедлив всего несколько секунд, отступили от двери, скрывшись за хижиной.       Галадриэль же, облегчённо выдохнув, медленно открыла заветную дверь, ступив в погружённое в ночную темноту помещение, почти сразу зацепившись взглядом за поникшую фигуру пленника, что сидел на полу, опершись спиной на деревянный столб. Услышав едва уловимый скрип петель, Адар невольно напрягся, посмотрев в сторону вошедшей.       Взгляд его, приковавшийся к фигуре Галадриэль, был равнодушным, даже пустым. Казалось, он смотрел сквозь неё. И было во взгляде Адара нечто такое, что она никак не могла объяснить… Вселенская грусть плескалась на дне этих серых глаз, гипнотизируя, сбивая с толку, вынуждая неотрывно смотреть в них.       — Если ты издашь хотя бы звук, я не раздумывая перережу тебе глотку, орк, — сквозь зубы процедила Галадриэль, опустившись на колени Адара, и, желая красноречиво продемонстрировать, что с ней не стоит шутить, приставила острое лезвие к его горлу, едва касаясь испещрённой рубцами кожи, бледной и грубой.       Адар не произнёс ни слова — то ли действительно испугался, что она может осуществить свою угрозу и одним скольжением кинжала перерезать ему горло, в чём, впрочем, Галадриэль очень сомневалась, то ли ему стало любопытно… На миг эльфийка даже подумала о том, что причина столь смиренного послушания урука крылась совершенно в ином, — он всего-навсего был сбит с толку. Возможно, впервые за свою жизнь Адар не знал, как поступить и что сказать, а потому предпочёл сдаться на милость «тюремщика».       Послушание пленного подействовало на Галадриэль странным образом, отозвавшись в её душе извращённым и тёмным удовольствием. Осознание того, что в этот самый момент Адар был полностью в её власти, а потому она могла делать с ним всё, что пожелает, пьянило и дурманило разум посильнее даже самых крепких и отборных вин, к которым у эльфийского народа была особая страсть.       Заточенный в кандалы, почти обездвиженный, Адар мог лишь наблюдать за действиями Галадриэль, не в силах как-либо ей помешать. Впрочем, даже если бы у него была возможность её остановить, он не стал бы этого делать…       Галадриэль же, сполна насладившись поникшей и скованной цепями фигурой урука, дразняще медленно провела ладонью по его бедру вверху, к поясу, почувствовав, как он вздрогнул и напрягся всем телом. Во взгляде Адара вспыхнули, подобно искрам, замешательство и недоверие. Заметив их, эльфийка одарила урука недоброй и лукавой улыбкой, словно говоря: «То ли ещё будет».       Застигнутый врасплох и обескураженный поведением Галадриэль, Адар неосознанно сглотнул, изо всех сил стараясь сохранить внешнее спокойствие. Внутри него разрасталась настоящая буря. Однако от цепкого и пронизывающего взора эльфийки не укрылось, как судорожно дёрнулся кадык пленника, как сжались в кулаки его ладони. Удивительно, но ей хватило всего пары минут, чтобы невидимая броня Адара дала трещину, обнажив то, что он так упорно пытался сокрыть.       Наклонившись корпусом вперёд, так, чтобы их лица разделяло всего несколько сантиметров, Галадриэль почувствовала исходивший от пленного густой и горький запах. Крови, пепла, тлена, пота… Прикрыв глаза, Галадриэль резко и слышно выдохнула, опалив шею Адара тёплым воздухом.       Тёмному эльфу потребовалась немалая выдержка, чтобы сохранить равнодушное выражение лица. Он по-прежнему не мог понять, чего хотела добиться своими действиями Галадриэль. Её странное поведение, непостоянство, угрозы, неуместные и двусмысленные прикосновения, больше похожие на ласки любовницы, — всё это обескураживало Адара, сковывало его невидимыми цепями, сжимая горло и не позволяя произнести ни слова.       Когда же Галадриэль провела рукой по внутренней стороне его бедра вверх, к паху, показная холодность и притворная бесстрастность Адара испарились вмиг. Он догадался, зачем пришла к нему эльфийка. Не выбивать из него информацию, не рассыпаться в угрозах и оскорблениях, не наслаждаться видом поверженного и скованного врага… Нет, пытка, придуманная Галадриэль, была куда более изощрённой и утончённой. И пугала она Адара куда сильнее любых угроз, унижений и жестокости.       Если бы не кинжал, приставленный к его горлу, Адар попытался бы увернуться от прикосновений Галадриэль, сбросить её с себя, даже применить силу, если потребуется. И не потому, что ему были противны ласки эльфийки… Скорее наоборот: потому, что они были ему приятны.       Галадриэль же, видя замешательство и волнение пленника, глумилась над ним всё сильнее, упиваясь дарованными ей властью и вседозволенностью. Эльфийке приносило какое-то странное, извращённое наслаждение осознание того, что она может мучить Адара, не прибегая к пыткам и насилию.       Понимая, что дорога каждая минута, Галадриэль решила не тратить время понапрасну. Бросив пронзительный и жадный взгляд на шею Адара, она провела остриём лезвия по бледной коже, оставив длинный тонкий порез, из которого в то же мгновение потекла смолянисто-чёрная кровь. Слышно и тяжело сглотнув, Галадриэль припала губами к порезу, медленно скользнув по нему тёплым языком. Кровь урука оставила во рту неприятное послевкусие — едкое, горькое, вызывающее приступ тошноты.       Презрительно поморщившись, Галадриэль посмотрела исподлобья на Адара: тонкие губы его были приоткрыты, отрешённый взгляд приковался к полу, а грудь часто и рвано вздымалась, выдавая явное волнение урука. Поразительная и воистину прекрасная картина…       Осознав, что пленник не станет противиться, Галадриэль отвела кинжал от его горла, позволив ему сделать глубокий вдох. Когда же он поднял на эльфийку нечитаемый взгляд, она, не раздумывая ни секунды, впилась в его губы жадным, властным и одновременно неумелым поцелуем. Не отдавая себе отчёта, Галадриэль терзала губы урука зубами, прокусывала тонкую кожицу, чтобы в следующее мгновение скользнуть языком по выступившим бисеринкам крови.       Когда же Адар ответил на её жадный и грубый поцелуй, она едва сдержалась, чтобы не застонать. Впившись пальцами в чёрные волосы урука, Галадриэль с силой потянула их, сорвав с губ его прерывистый вздох. Не разрывая алчного и грубого поцелуя, она потянулась свободной рукой к шнуровке на рубахе, резко и нетерпеливо дёргая за тесьму.       Когда же со шнуровкой было покончено, Галадриэль подрагивающей от нетерпения ладонью приспустила рукава рубахи, оголив бледные и упругие холмики груди, увенчанные тёмно-розовыми жемчужинами сосков. Ночная прохлада в то же мгновение пронзила обнажённую кожу эльфийки, вынудив её блаженно прикрыть глаза. Неосознанно качнувшись вперёд, она сжала бёдрами сокрытые под слоями одежды бока Адара, прижавшись к его животу.       Разорвав поцелуй, Галадриэль сильнее сжала пальцами смолянистые пряди, приблизив лицо Адара к своей груди, красноречиво давая понять ему, чего она жаждет. И урук, судорожно сглотнув, неуверенно коснулся губами молочной кожи, оставив на ней нежный — почти мимолётный — поцелуй. Напряжённый взгляд его приковался к возбуждённым бутонам, окружённым тёмно-розовыми ареолами, и он скользнул языком по сухим губам.       Заметив реакцию пленного, Галадриэль сильнее дёрнула его за волосы на себя, вынудив припасть губами к бледному холмику. Едва слышно прошипев от резкого и болезненного движения, Адар оставил на бледной коже поцелуй, чувственный, горячий, долгий, вынудив эльфийку вздрогнуть, наклонившись корпусом вперёд, навстречу желанным ласкам.       Сжимая пальцами густые чёрные пряди, Галадриэль контролировала каждое движение урука, не позволяя ему зайти за грань дозволенного и причинить ей боль. На мгновение она даже пожалела, что убрала кинжал в сторону, — с ним было бы куда надёжнее. Впрочем, что мог сделать ей скованный по рукам и ногам урук? Если бы Адару взбрело в голову наброситься на неё, она бы, не задумавшись ни на секунду, вонзила кинжал в его горло. Для него столь безрассудная дерзость была сродни самоубийству.       Скользнув губами от острых ключиц Галадриэль вниз, к её груди, Адар медленно обвёл языком ареолу и, поколебавшись считанные секунды, вобрал в рот тёмно-розовую жемчужину, принявшись посасывать её, чувственно и настойчиво, обволакивая тёплой влагой. Столь сладостная и откровенная ласка сорвала с губ эльфийки прерывистый вздох, и она, испугавшись, что может привлечь слишком много внимания, прикусила тыльную сторону ладони.       Адар же, одурманенный необъяснимым наслаждением, которое дарили ему вкус, запах и нежность кожи эльфийки, осыпал упругие холмики горячими и влажными поцелуями, то легко покусывая возбуждённые бутоны, подобно младенцу, кормящемуся грудью, то посасывая их, вызывая пульсирующее наслаждение в лоне Галадриэль, вынуждая её в забытье подаваться бёдрами ему навстречу, прижимаясь лобком, сокрытым под плотной тканью штанов, к его животу.       Столь бесстыдные покачивания лишали скудных остатков сдержанности и терпения самого Адара, и вскоре его поцелуи и ласки стали более резкими, нетерпеливыми, грубыми. Не в силах контролировать себя, он оставлял беспорядочные укусы на груди, плечах, ключицах Галадриэль, не обращая внимания на боль, которая пронзала его каждый раз, когда она с силой дёргала за чёрные волосы, призывая усмирить свой пыл.       Оторвавшись от груди Галадриэль, Адар прильнул к её губам, жадно и грубо, подобно путнику, который, желая напиться, припадает к источнику. И эльфийка, сперва опешив от неожиданных прыткости и уверенности пленного, что считанные минуты назад боялся даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ней, ответила на поцелуй, прижавшись обнажённой грудью к его груди, наслаждаясь ощущениями, которые дарили прикосновения плотной и грубой ткани одеяния урука к её чувствительной и нежной коже.       Осыпав усеянное рубцами лицо урука быстрыми поцелуями, Галадриэль примкнула губами к мочке его уха, сжав её зубами. Пробежав языком по извилистому хрящику, она невольно нахмурилась, почувствовав во рту горький привкус крови…       Ни Адара, ни себя Галадриэль не стала раздевать полностью — лишь приспустила им обоим штаны. Морщась и шипя сквозь стиснутые зубы, эльфийка медленно принимала в себя возбуждённую плоть, вперив в изувеченное лицо урука пронзительный взгляд, наблюдая за тем, как искажается оно гримасой удовольствия.       Упершись подошвой сапог в пол и вцепившись пальцами в деревянный столб, служивший опорой, Галадриэль совершала резкие и быстрые движения, принимая как можно глубже в себя твёрдую и горячую плоть. Качаясь бёдрами навстречу Адару, она нещадно кусала нижнюю губу, не желая, чтобы кто-то услышал её стоны, чтобы хоть одна живая душа стала свидетелем её падения.       Обладая полным контролем над ситуацией, Галадриэль двигалась быстро, резко, грубо, буквально насаживаясь на возбуждённую плоть, срывая с губ урука приглушённые и сдержанные стоны.       Адар смотрел на неё сквозь полуприкрытые веки, не в силах отвести подёрнутый туманной пеленой взгляд. Не имея возможности даже прикоснуться к эльфийской воительнице, прекрасной, сильной, властной, он мог лишь слабо и беспорядочно толкаться бёдрами ей навстречу, наслаждаясь тем, как его плоть скользит в горячее и влажное лоно.       Сильнее впившись пальцами в деревянный столб — так, что несколько заноз в ту же секунду вошло под нежную кожу, — Галадриэль совершила несколько беспорядочных и быстрых толчков прежде, чем удовольствие прошибло её тело, вынудив прогнуться в пояснице, приглушённо промычав. Адар же, почувствовав приближение разрядки, уткнулся лицом в шею эльфийки, впившись зубами в её плечо. Секундная боль пронзила Галадриэль, исказив аккуратные и красивые черты. Но ни один звук не вырвался из её груди…       Жадно хватая губами воздух, Галадриэль рассеянно посмотрела на урука, не до конца понимая, с какой целью. Во взгляде Адара она без труда прочитала один-единственный вопрос: «Почему?» Вопрос, на который сама Галадриэль затруднялась дать ответ.       Ещё утром она готова была перерезать ему горло, чтобы с нескрываемым наслаждением наблюдать, как стекает по испещрённой шрамами коже чёрная кровь, орочья кровь, как он корчится в предсмертных судорогах, безрезультатно пытаясь закрыть руками длинный и глубокий порез. Но теперь… Галадриэль сомневалась, что ей принесла бы радость смерть тёмного эльфа.       Тьма, что переполняла его, словно чашу, привлекла Галадриэль, заманив её в сети. Желание познать нечто запретное, греховное, ранее недоступное подтолкнуло её к двери, принудив отдаться уруку. Тёмное начало, что дремало в Галадриэль много лет, отыскало выход.       Всё, чего жаждала и о чём мечтала эльфийка, приняло искажённую форму, сыграв с ней злую шутку. Однако она ни о чём не жалела…       Переступая черту дозволенного, отдаваясь запретному, Галадриэль испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение. Тёмное, неправильное, греховное. Только с ним, с Адаром, она могла познать нечто подобное. Только он мог подарить ей это удовольствие.       Тьма соблазнительна, лукава, опасна. Она извращает и искажает даже самых сильных и стойких, перекраивая их по своему усмотрению. То, что запретно, недоступно, сокрыто от посторонних глаз, манит и искушает нас больше всего.       Удивительно, но, познав запретное наслаждение, Галадриэль не чувствовала себя грязной и испорченной. Её не угрызала совесть, не изводили трусливые мысли, не пугали возможные последствия. Единственное, что она испытывала в этот момент, — абсолютное удовлетворение, что растекалось по её телу, подобно мёду, вызывая сладкую истому.       Приподнявшись на коленях, Галадриэль небрежно вытерла краем рубахи стекающие по внутренней стороне бёдер семя и кровь, даже не обращая внимания на прикованный к ней взгляд Адара. Приведя и свою, и его одежду в относительный порядок, эльфийка быстро поднялась на ноги и, не говоря ни слова, направилась к двери. Лицо её, всего пару минут назад искажённое гримасой удовольствия, приняло равнодушное, даже бесстрастное, выражение.       Ни разу больше не посмотрев в сторону пленника, Галадриэль как можно тише закрыла за собой дверь, желая незаметной проскользнуть в отведённую ей хижину. Адар же, вновь оставшись в одиночестве, мог лишь слышать её тихий и вместе с тем властный голос, обращённый к двум стражникам, что были поставлены следить за тем, чтобы он не сбежал…