Каштаны падают

У Наруто темнеет в глазах, искрится и вспыхивает всеми цветами кислотной радуги. — Твою мать… — получается прохрипеть, разделив дыхание на двоих. Саске ожидаемо хмыкает, зачем-то убирая руку с пояса брюк, отворачивается. — Если не хочешь… Так часто закатывать глаза, наверное, противопоказано, но Наруто спросит потом, когда отгремит гроза и когда от Саске останется только запах. Не сейчас. — Ты шутишь? — добавляет, мешая шутливую угрозу и удивительно мягкую нежность: — Если бы я не хотел, ты бы уже валялся полудохлым. Цокнув, Саске качает головой, черные пряди скользят по лицу, подсвеченному вспышками молний. — Смелое заявление. — А то!.. Но препираться уже откровенно не хочется. Хочется: касаний, поцелуев на грани борьбы и ласки, щемящей боли и выбитой к чертям памяти, чтобы остался один момент, где стол, брошенные на пол отчеты, гроза на улице и синхронно бьющиеся сердца. Тук-тук-тук-тук — так осенью падают каштаны, которые дети бросают вместо снежков. Наруто и Саске тоже бросали. До синяков. Иронично: теперь синяки останутся от пальцев и губ. Шея, плечи, грудь, живот — и в обратном порядке, пока голова не закружится, пока вместо слов не начнут получаться скомканные признания, на которые раньше не хватило ни ума, ни смелости, а сейчас уже поздно. И что с того? — Неправильно… — бормочет Саске. И его слова — как лихорадочный бред, как то, что произносится в воздух, лишь бы кто-то отозвался. «Твоя идея» теряется в поцелуе, и черт бы с ней, черт бы… — Черт… — у Наруто окончательно сбивается дыхание и сердце готово выпрыгнуть прямо Саске в руки. — Раньше нельзя было? «Раньше» — это после войны, не сбегать в неизвестном направлении, а дождаться, посмотреть в глаза Сакуре, правде и Наруто, смириться, что нормально никогда не будет и не было. «Раньше» — это между раскаянием и принятием, между враждой и любовью, это тогда, когда вместо «ты мне нужен» еще проскальзывает «уходи», но уже пугливо. Наруто кажется — на одно мгновение, но этого достаточно, чтобы засомневаться, — нет ничего: ни грозы, ни темного кабинета, ни Саске с его невозможно пронзительным взглядом и ловкими пальцами. Поцелуй как проверка связи — короткий и робкий, с надеждой, что не прервется. — Наруто, ты… — Ну, я, — а у самого голос срывается едва ли не больше, чем у Саске. Наруто касается губами щеки, виска, лба. Кожа соленая — пот, слезы или вообще выдумка воспаленного сознания. Болезнь «Учиха» — паршиво звучит, потому что не лечится. Саске — острие куная, вошедшее под ребро: ни вдохнуть, ни выдохнуть без боли. Наруто знает: сам он точно мед с перцем, смесь липкой сладости и остроты, раздирающей горло. Иначе почему Саске то улыбается, то, как сейчас, хрипит? — Невозможный. Наруто отвечает достойно: — Ты еще хуже. — Бестолочь. Пусть так. А еще пусть гремит гроза, бьется в конвульсиях небо, ветер воет, словно раненый волк, и Саске будет здесь. Саске, которому тяжело даются вдохи и выдохи, который вжимается в Наруто всем телом, из-за которого мелькает мысль, что они оба — и кунай под ребром, и мед, и перец, и вина, и прощение, и раскаяние, и самый правильный выбор. Тук-тук-тук-тук… Каштаны падают на землю, крыши, головы. Дети бросают их вместо снежков. И сердце заходится бешенным ритмом, синхронно с другим таким сердцем — неправильным, но верным. Гроза задыхается, как несколько минут назад задыхались Наруто и Саске. Сейчас пытаются отделить сознания друг от друга, но так лениво, что лучше бы не пытаться вовсе. — Эй, ты живой? — спрашивает Наруто, перебирая черные волосы. Саске молчит, обнимая крепче, прячет лицо на груди у Наруто, который смеется и говорит наивное: «А я, кажется, попал в Рай».