Небо в лужах

      — А что, если в лужах — параллельный мир? — интересуется Арно совершенно буднично, но при этом сверкает глазами так, словно придумал нечто невероятное, почти сказочное. Валентин на мгновение прикрывает глаза и подавляет усмешку.       — Тогда бы, разумеется, у нас исчезла добрая половина людей, которые шли-шли — да и провалились в лужу. Смотри, они ведь повсюду, — поддразнивает он, пока за козырьком крыши усиливаются потоки ливня. — Как тут не угодить в одну такую?       — Ну, не каждой же луже быть порталом, — Арно закатывает глаза. — Может, только некоторые. Может, взамен сюда тоже кто-то попадает. Или не попадает, а так…       — Ты уж определись, будь добр, — советует Валентин и не может сдержать смешка, глядя, как Савиньяк грустно блестит глазами в ответ на иронию. Ещё бы: ему рассказывают такие фантастические истории, такие выдумки предлагают, а он шутит — несправедливость, да и только.       Осень приходит по расписанию, как-то сразу: нет постепенного угасания солнца, нет медленного падения температурного режима, просто в первый день осени кто-то будто перещёлкивает тумблер на панели управления, выключая солнечные лучи и впуская бесконечные туманы, дожди и пасмурность. Арно не успевает нагуляться в джинсовке, украшенной тематическими нашивками под стать разносторонним интересам младшего Савиньяка, и облачается в любимую чёрную косуху: пожалуй, и для неё сейчас прохладно, Валентин даже сквозь пальто чувствует, какие холодные у Арно пальцы, когда он вцепляется в его запястье, но его ведь не уговоришь одеться потеплее. Поэтому только и остаётся, что держать его за руку и прятать заледеневшие ладошки в свой карман, чтобы отогреть хоть немного.       — Ладно, пойдём, — решает наконец Савиньяк. — Дождь всё равно не стихнет, а нам с тобой ещё в библиотеку идти.       Он первым вылетает из-под козырька, прищуривается, выбирая самую примечательную лужу, и с размаху опускается на корточки, чтобы окунуть в подёрнутую каплями водную гладь ладонь: заливисто смеётся, оглядываясь на Валентина, который только качает головой и улыбается.       Зонта, конечно, ни у кого нет, но это ведь не повод купаться в воде полностью.       — Ну как, нашёл свой параллельный мир? Или там всё-таки отражается только небо? — Придд подходит ближе, подавая руку и помогая Арно подняться. Тот проявляет чудеса тактичности: протягивает в ответ чистую ладонь, чтобы Валентин не страдал от савиньяковской удали.       — Клянусь, я почувствовал, будто ещё немного — и меня утащат глубже! — он весело трясёт головой, стряхивая налипшие на лоб прядки, и достаёт из кармана платок, чтобы вытереть мокрые пальцы. — Давай наперегонки до остановки, а?       Валентиновой реакции едва хватает на то, чтобы успеть раньше, чем Арно в самом деле сорвётся с места: беспокойный оленёнок оказывается немедленно притянут к чёрному короткому пальто и надёжно заключён в крепкую хватку спрутьих щупалец.       — Ты поскользнёшься на брусчатке и будешь в воде и грязи, так что, прошу тебя, давай обойдёмся без экстрима, — шёпот Валентина обжигает щёку и срывает у юного Савиньяка тормоза, а тщательно скрываемый озорной блеск в серых глазах оказывается для Арно последней каплей.       Тёмные волосы кудрявятся от влажности ещё сильнее.       По виску бежит упавшая на кожу капелька дождя.       Вместо того, чтобы вспомнить, что погода как минимум нелётная, как максимум — такая, что на улицу выходить не стоило вовсе, а стоять под проливным дождём — верх глупости, Арно зачем-то глупо улыбается и кладёт руки Валентину на плечи, прикрывает глаза, ощущая подушечками пальцев ткань пальто, швы, рельеф, краешек мягкого шарфа, который сползает с шеи и падает на одно плечо.       Чувствует, как шум дождя смешивается с шумом сердца в ушах.       И не успевает — катастрофически не успевает провернуть маленькую шалость, потому что Валентин оказывается чуточку быстрее: оставляет поцелуй в уголке губ, тут же отстраняясь, но улавливает что-то во взгляде широко распахнувшихся тёмных глаз напротив — и возвращается к начатому, целуя так, словно мира вокруг не существует вовсе.       Словно дождь вовсе не льёт как из ведра. Словно на улице совсем не холодно. Словно они не стоят посреди двора, где могут ездить машины, где их могут сбить, где наверняка не лучшее место для внезапной романтики.       Словно нет ничего, что могло бы им помешать быть здесь и сейчас.       — Знаешь, — пальцы Арно чуть подрагивают, когда он расправляет на Валентине шарф и убирает с его виска мокрую прядь, — кажется, я нашёл, где прячется осенняя магия.       — Ты о чём, Арно? — голос у Валентина чуть хрипит, как будто от волнения.       В ответ Арно только качает головой в сторону лужи, от которой они вдвоём так и не отходят.       — Смотри. Это мы.       — Не в параллели, — едва слышно выдыхает Валентин, вдруг настраиваясь на романтичную до одури волну Савиньяка и глядя в отражение.       Две фигуры. Две головы близко-близко. Плечом к плечу, сплетения рук, улыбки — такие одинаковые даже в зыбкой водной глади.       — А в параллели — только небо.       На воду вдруг неслышно приземляется алый листок: яркий, почти как шарф Арно, резной, словно сошедший с книжных страниц, сказочный, будто привет из далёких параллельных вселенных.       — Смотри, — восхищённо шепчет Арно, поднимая голову и крепче сжимая плечо Валентина. — Листья падают!       Валентин чуть поворачивает голову, но совсем не для того, чтобы посмотреть на начавшийся от лёгкого порыва ветра листопад: неотрывно смотрит на восхищённого, влюблённого, восторженного Арно, который сейчас сияет ярче любого света.       А листья и в самом деле падают.